Они уходят в тундру налегке, как будто растворяясь в бескрайнем серебристом море лишайника и снега.
Их мир — это шум ветра, хруст наста под ногами и мерное дыхание тысячи оленей.
Здесь нет стен, только горизонт, смыкающийся с небом. Ночью они спят в палатках, брошенных прямо на нарты, чутко прислушиваясь к ночи — их сон прерывист, как лай собаки, почуявшей волка.
Они не просто пастухи; они стражи, стоящие между стадом и голодной пастью тундры.
А дом их ждет далеко, в виде призрачного купола на белом фоне — яранги. Это не просто жилище, а крепость, сплетенная из шестов и оленьих шкур.
Она не боится ураганов, что носятся по тундре, пытаясь смести все на своем пути. Ветер воет вокруг, но внутри царит свой, особый порядок.
Сердце яранги — не очаг, а полог. Удивительное творение, рожденное многовековой мудростью выживания.
Это теплая, темная, меховая вселенная, сшитая из шкур, обращенных мягкой изнанкой внутрь.
Снаружи — космический холод, минус пятьдесят, от которого трескается камень. А внутри этого герметичного кокона, среди шепота дыхания спящих тел и тусклого огонька жирника (всего лишь плошка с тлеющим жиром), — настоящая баня.
Воздух густой, прогретый до тридцати градусов, пахнет оленьим мехом, кожей и покоем.
И еще один запах, который встречает мужчин, возвращающихся домой «вахтой» — помыться, поесть горячего, обнять жен.
Это плотный, наваристый, животворящий дух оленьего бульона. В центре яранги, словно вечный алтарь жизни, день и ночь тихо кипит чан.
Густой, как масло, насыщенный жаром и силой тундры, этот бульон — не просто еда. Это эликсир. Его пьют большими глотками, ощущая, как тепло растекается по жилам, отогревая самую душу.
Так и живут — между бескрайней холодной свободой стойбища и жарким, тесным миром мехового кокона.
Между вахтой под звездами и короткими, яркими вспышками домашнего тепла. В этом ритме — вся их жизнь: суровая, простая и невероятно мудрая.