На нашей кухне, в углу между холодильником и шкафом с кастрюлями, стоит стул. Не комплект к обеденному гарнитуру, а одинокий, чужеродный. Он попал к нам лет семь назад, кажется, от прежних хозяев, которые оставили его вместе с парой горшков для цветов. «На выброс», — сказали мы тогда. Но выбросить не выбросили. Так и стоит.
Он некрасивый. Покрыт тёмным, затёртым до блеска на сиденье лаком, который местами облупился, обнажив рыжеватую, как старая ранка, сосну. Одна из задних ног короче других на сантиметр, отчего стул вечно стоит под едва заметным, но раздражающим взгляд наклоном. Спинка шатается. Если на неё облокотиться с некоторым усилием, раздаётся сухой, тревожный скрип, будто стул вспоминает, что он когда-то был деревом, и это дерево теперь болит.
Его давно пора выбросить. Мы говорим об этом всякий раз, когда делаем уборку. «Вот этот стул, на свалку», говорит муж, пиная его ногой. «Точно!» — на 100% соглашаюсь я, вытирая пыль с его перекладин. И мы переставляем его обратно в угол, чтобы вымыть пол. А потом забываем.
Потому что у этого стула есть секрет. Он — мастер на все руки по части временного размещения. Он занимает в нашем доме строго определённую, незаменимую нишу «держателя».
Утром, когда я прихожу с сумками из магазина, я не кладу их на стол или на пол. Я вешаю ручки пакетов на его спинку. Тяжёлые, набитые бутылками с молоком или водой, они раскачиваются на нём, а стул покорно скрипит, принимая груз. Потом на его сиденье ложится связка ключей, только что вынутая из двери. Потом — пачка писем, которую я разберу «позже». Потом на ту же спинку набрасывается мой кардиган, с которого ещё не сошла прохлада улицы.
Кот, наш толстый рыжий Базиль, облюбовал его сиденье для послеобеденного сна. Он запрыгивает, сворачивается калачиком, закрывает глаза и мурлычет, а шаткая спинка слегка покачивается в такт его дыханию. Стул становится на это время котоместом. И это выглядит удивительно гармонично: два старых, несовершенных создания нашли друг друга.
Когда приходят гости и не хватает места, этот стул стыдливо выдвигается к столу. На него сажают ребёнка или ставят сумку. На него можно встать, чтобы вкрутить лампочку или снять штору. Он — универсальный солдат тылового обеспечения. Он никогда не используется по прямому, почётному назначению — для сидения в течение долгого, приятного разговора за чаем. Его удел — кратковременные, утилитарные миссии. Он как статист в театре, который изображает то дерево, то гору, но никогда не получает своей роли со словами.
И вот, в один из таких дней, стоя с тряпкой в руках, я смотрю на него и вдруг понимаю. Я не выброшу его. Никогда. Не потому, что он удобен. А потому, что он стал удобен своей бесполезностью. Он идеально вписался в экосистему нашего быта как раз благодаря своим недостаткам. Его уродство, его шаткость, его явная временность — это и есть его козыри. На хороший, крепкий, красивый стул мы бы бережно клали салфетки, сажали гостя. На этот — можно всё. Его не жалко. Он — принят. Принят на таких условиях: ты будешь нашим тихим, скрипучим, вечно наклонённым слугой. И за это тебе позволят остаться.
И в этом есть что-то глубоко трогательное и немного унизительное. Не для стула — для нас. Мы создали ему такую судьбу. Мы определили ему ценность через служение, через готовность быть подставкой, крючком, подножкой. Мы не любим его. Мы используем его. Но в этом использовании есть странная нежность. Мы не выкидываем своего слугу. Мы его терпим. Потому что он нам нужен. Нужен именно таким — не претендующим на большее.
Я глажу его шершавую спинку. И думаю о том, как часто в нашей жизни появляются такие «стулья». Люди, отношения, даже части нас самих, которые мы не выкидываем за ненадобностью. Не потому, что они прекрасны и необходимы. А потому, что они заняли свою нишу. Удобную нишу того, на кого можно повесить груз усталости, положить невысказанную обиду, на кого можно опереться на минуту, зная, что он шаткий и ненадёжный, но — свой. Они держат. Просто держат. Без претензий на звание главной роли.
Мы миримся с их неудобством, с их скрипом, потому что они, в своей ущербности, дают нам чувство… чего? Стабильности? Нет. Скорее, права. Права иметь рядом что-то неидеальное, что-то, что можно не беречь. Что-то, что напоминает, что и мы сами не всегда должны быть идеальными, крепкими и готовыми к парадному выходу. Иногда можно быть просто «стулом в углу» — и этого будет достаточно, чтобы тебя оставили в покое, позволили просто быть.
Муж снова говорит: «Выбросим, наконец, эту рухлядь?» Я смотрю на стул. На нём дремлет кот, а на спинке висит только что принесенный из магазина пакет с продуктами и мой шарф.
«Нет, — говорю я. — Пусть постоит. Он ведь никому не мешает».
И мы оба улыбаемся. Потому что знаем, что это неправда. Он мешает. Он занимает место. Он некрасив. Но он — наш. Наш тихий, скрипучий, бесполезно полезный хранитель временных вещей. И, может быть, именно в этой его роли и заключена самая долгая и прочная форма существования. Быть не центром, а опорой. Не смыслом, а функцией. Не любимым, но — терпимым. И в этом есть своя, горьковатая и очень человеческая, правда.
Психологический вывод:
Мы окружаем себя не только тем, что радует глаз и греет душу. Часто мы цепляемся за то, что просто удобно в своей непритязательности. Старый стул, надоевшая, но привычная работа, отношения, в которых давно нет страсти, но есть ритм — всё это «держатели». Они не несут большой ценности, но берут на себя груз наших повседневных мелочей, страхов, лени. Мы не расстаёмся с ними не из любви, а из благодарности за эту услугу. И иногда, - это нормально. Пока мы помним, что стул — это всего лишь стул. И что однажды, когда захочется больше красоты и меньше скрипа, его всё-таки можно будет вынести. Но только тогда, когда мы будем готовы держать свои сумки и шарфы в собственных, крепких руках.