«Я пожирал Гиббона, - вспоминал Черчилль много лет спустя. - Я триумфально промчался через все шесть томов и наслаждался каждой страницей... Меня не смутили даже его непристойные сноски».
Что ж, непристойные сноски восемнадцатого века - пустяки по сравнению с тем, что ему предстояло: бомбёжки, эвакуации, голод и ожидание немецкого десанта, который мог высадиться на английском берегу в любую ночь.
Но обо всём по порядку.
В октябре 1896 года двадцатидвухлетний лейтенант Уинстон Спенсер Черчилль прибыл со своим полком в индийский Бангалор, захолустный гарнизонный городок, напоминавший, по его собственным словам, «курорт третьего разряда в несезон и без моря».
Полк, Четвёртый гусарский Её Величества, занимался рутиной: конные учения по утрам, поло по вечерам, а между ними пять часов удушающей жары, когда солдаты и офицеры прятались в тени и старались не шевелиться лишний раз.
Чем занять эти «длинные сверкающие часы индийского полудня», как называл их Черчилль?
Можно собирать бабочек (он и собирал, набрал 65 видов, пока коллекцию не сожрали крысы). Можно писать матери жалобные письма о скуке и духоте. А можно читать.
Вот тут-то, дорогой читатель, и начинается наша история.
Молодой лейтенант страдал от комплекса неполноценности. Его однокашники заканчивали Оксфорд и Кембридж, щеголяли латынью и греческим, небрежно цитировали античных авторов.
А он, сын лорда Рэндольфа Черчилля и внук герцога Мальборо, что мог им противопоставить? Военное училище в Сандхёрсте, где учили стрелять, скакать верхом и командовать взводом, но никак не философии с историей.
«Когда я встречался с образованными людьми, - признавался Черчилль позднее, - они задавали мне каверзные вопросы и давали озадачивающие ответы».
И тогда он решил стать "гением".
Написал матери в Лондон, чтобы прислала ему книги. Леди Рэндольф не скупилась и каждый месяц пароходом из Англии приходили ящики.
Платон, Аристотель, Дарвин, Мальтус, Шопенгауэр...
Но первым делом Гиббон. Кто-то сказал офицеру, что его покойный отец читал Гиббона с восторгом, знал целые страницы наизусть, и эта книга повлияла на его ораторский стиль.
«Без лишних раздумий, - писал Черчилль в мемуарах, - я взялся за восьмитомное издание декана Милмана».
Раскалённая веранда розового оштукатуренного бунгало, ленивый вентилятор под потолком, молодой рыжеватый офицер на походной кровати (чанпое, как называли её индусы). Перед ним толстый том в кожаном переплёте под названием «История упадка и разрушения Римской империи». Автор Эдвард Гиббон.
А что это за книга такая, спросите вы?
1764 год, Рим, развалины Капитолия. Сидит на камне упитанный англичанин лет двадцати семи, в модном парике и шёлковом камзоле. Внизу, среди руин храма Юпитера, босоногие монахи-францисканцы поют вечерню. Где-то мычит корова, пахнет навозом.
«Именно здесь, на Капитолии, 15 октября 1764 года, - напишет потом Гиббон, - пока босоногие монахи пели вечерню в храме Юпитера, мне впервые пришла в голову мысль написать об упадке и падении города».
Города, заметьте, не империи. Империя пришла потом, когда Гиббон понял, что одним Римом не обойтись. Следующие двадцать лет, с 1768 по 1788 год, он посвятил титаническому труду: шесть томов, тринадцать веков истории, от золотого века Антонинов до падения Константинополя под ударами турок-османов.
Полтора миллиона слов. Восемь тысяч триста сносок, «непристойных», над которыми хихикал молодой Черчилль. (А такими они казались благочестивым читателям потому, что Гиббон не щадил раннее христианство, высмеивал монахов и издевался над церковными легендами.)
О чём эта книга? О том, как гибнут великие державы.
Рим, объяснял Гиббон, пал не от мечей варваров, он сгнил изнутри. Граждане утратили воинскую доблесть и гражданские добродетели, погрязли в роскоши и праздности, а управление государством отдали чужеземцам-наёмникам.
Христианство с его призывами к смирению и отречению от мирской суеты довершило дело, и римляне разучились сражаться за свою державу.
«История, - писал Гиббон с мрачной иронией, - есть не более чем реестр преступлений, безумств и несчастий человечества».
Весёленькое чтение для молодого офицера Британской империи, не правда ли?
Но Черчилль был очарован. Не столько содержанием (хотя параллели с Британской империей, над которой «никогда не заходит солнце», напрашивались), сколько стилем.
Гиббон писал величественно и в то же время язвительно, его периоды катились как волны, ирония мерцала между строк, а каждое предложение было отточено, как клинок.
«Я исписал все поля своими заметками, - вспоминал Черчилль, - и очень скоро стал яростным сторонником автора против выпадов его напыщенно-благочестивого издателя».
Декан Милман, издавший Гиббона в викторианскую эпоху, снабдил текст оправдательными примечаниями: мол, автор был неправ насчёт христианства, не судите его строго. Черчилля эти оправдания приводили в ярость. Он был на стороне дерзкого историка, а не перепуганного комментатора.
Шесть месяцев, с ноября 1896-го по май 1897-го, Черчилль читал по четыре-пять часов в день. Закончив Гиббона, взялся за Маколея, потом за других историков. Но Гиббон остался главным.
«Маколей легче читается, - признавал Черчилль, - и совсем в другом стиле. Маколей чёток и энергичен, Гиббон величественен и внушителен. Оба восхитительны и показывают, какой прекрасный язык английский, раз он способен нравиться в столь разных манерах».
Маколей, добавлял он, «не так солиден, как Гиббон».
Что это означало? Когда Черчилль стал писать сам (а начал он почти сразу, ещё в Индии), то сознательно «соединил стили Маколея и Гиббона, добавив немного своего». Каденции, ритмы, величественные периоды - всё это пришло от Гиббона. Краткость и энергия пришла от Маколея. А ирония и упрямство были уже его собственными.
Прошло сорок с лишним лет.
Сентябрь 1940-го, Лондон горит, люфтваффе бомбит столицу Британской империи каждую ночь, и это называется Блиц.
Под зданием Казначейства на Уайтхолле, в нескольких шагах от Даунинг-стрит, 10, располагается подземный бункер. Сюда спускаются министры, генералы, здесь заседает военный кабинет, где в душных помещениях без окон, при свете электрических ламп, решается судьба войны.
Здесь же должен ночевать премьер-министр Уинстон Черчилль в своём знаменитом комбинезоне цвета морской волны.
Но он не хочет.
«Он ненавидел бункер, - вспоминал один из его сотрудников. - Говорил, что чувствует себя крысой в норе».
Не желая прятаться под землёй, Черчилль поднимался на крышу здания Казначейства и смотрел, как немецкие бомбардировщики утюжат Лондон. Зарево пожаров, вой сирен, грохот зенитных орудий.
Он стоит наверху с сигарой в зубах, охрана сходит с ума, но ничего не может поделать с упрямым стариком.
Почему? Потому что он должен был показать, что я здесь, я не прячусь, я с вами.
Гиббон написал о том, как римские императоры постепенно отгородились от народа, заперлись во дворцах, утратили связь с армией и обществом и погубили державу. Черчилль это помнил.
9 февраля 1941 года он выступил с радиообращением к нации. Британские войска только что разгромили итальянцев в Ливии. Взяли Бенгази, захватили 130 000 пленных, освободили Киренаику. И Черчилль сказал:
«События в Ливии - лишь часть истории. Они - часть истории упадка и падения Итальянской империи, которую будущему Гиббону не понадобится так долго писать, как оригинальный труд».
Слышите? Он цитировал Гиббона, которого «пожирал» на веранде в Бангалоре сорок пять лет назад.
Муссолини, «хитрый, хладнокровный, чернодушный итальянец» (слова Черчилля), предавший падающую Францию, уже падает сам. Его империя рушится. Черчилль театрально вызывает на помощь тень Гиббона, мол, смотрите, как гибнут государства, построенные на насилии.
Но это было обращение к врагам.
А союзникам, американцам, которые ещё не вступили в войну, но уже помогали оружием и деньгами, он сказал другое:
«Дайте нам инструменты, и мы закончим работу».
Гиббон писал о гибели империй. Черчилль использовал его, чтобы спасти свою.
Книга, которую молодой офицер читал от скуки в раскалённом индийском захолустье, стала для него прививкой. Гиббон показал, как империи умирают от внутреннего разложения, утраты воли к сопротивлению, неверия граждан в своё дело. Черчилль запомнил. И когда пришёл его час, попытался спасти Британию от той же участи.
Он не прятался в бункере. Он стоял на крыше и смотрел, как горит Лондон.
Эдвард Гиббон умер в 1794 году, не увидев, как его книга станет настольной для государственных деятелей.
Черчилль умер в 1965-м, девяносто лет от роду, после второго срока на посту премьер-министра и Нобелевской премии по литературе, уже в статусе «величайшего британца всех времён».
Бункер под Уайтхоллом законсервировали в 1945 году. Всё осталось на местах, карты, телефоны, бумаги. В 1984-м его открыли для публики. Сейчас это музей, и туристы платят по 27 фунтов, чтобы пройти по коридорам, где ходил Черчилль.
А Гиббона продолжают издавать. Те же шесть томов, те же «непристойные сноски». И когда какой-нибудь политик хочет показаться умным, он цитирует знаменитое:
«История - это реестр преступлений, безумств и несчастий человечества».
Только Черчилль добавил бы: и побед. Иногда и побед.