— Мам, я… — голос дрожал, будто в трубке шуршала не связь, а сама судьба, — я беременна…
— Что?
— Но я не знаю от кого. Корпоратив был… ну… бурный…
Антонина Павловна поставила тарелку с остывшим борщом прямо на край стола. Ложка дрогнула и упала, стукнула по краю. Она смотрела в стену, а за окном — слякоть, серое небо и темнота, хоть только четыре часа.
— Повтори, — сказала она тихо.
— Мам, только не начинай…
Антонина Павловна сняла очки. Села на табурет прямо.
— То есть ты не знаешь… от кого?
— Не знаю! — заорала дочь в трубку. — И вообще, почему сразу я виновата? Все веселились! Все!
— А ты, выходит, больше всех, — сказала она сухо.
Пауза. В трубке только её дыхание, да фоновый плач.
— Мам, ну я одна не справлюсь. Приезжай.
— Адрес помнишь?
— Конечно.
— Жди.
Она накинула старую куртку, шарф, схватила сумку. В прихожей глухо бухнуло — села батарейка в настенных часах. «И то встало», — подумала она. Внизу, у лифта, плакат: *"С Новым годом!"*, а под ним — заклеенный скотчем уголок и изморозь на стекле.
Слякоть тянулась серой массой под ногами. Автобус пришёл рывками. В салоне пахло мокрыми перчатками и чьим-то дешевым парфюмом. Она ехала молча, уткнувшись взглядом в своё отражение в запотевшем окне. «Беременна. Не знает от кого». Как это звучит. Как позорно это звучит, когда тебе пятьдесят девять и у тебя взрослая дочь.
Дверь дочериной квартиры открылась рывком.
Запах хлорки и жареного масла ударил в лицо. По полу — комки кошачьей шерсти, недостиранная кофта на диване.
— Мам… — Ира стояла, сжавшись, глаза красные, руки дрожат. — Не кричи, ладно?
— А ты мне повесь сейчас медаль — за терпение, — отрезала Антонина, проходя на кухню.
На столе — чашка с засохшей пенкой и тарелка с недоваренными пельменями.
— Это ты себя так кормить собираешь?
— Не в этом дело, мама! — Ира опустилась на стул. — Я просто не знала, к кому еще…
— Ну не к отцу же ребёнка… Ах да, ты же "не знаешь от кого".
Ира закрыла лицо руками.
— Не начинай. Я и так на нервах.
— А я, значит, на массаж сижу, — усмехнулась Антонина. — Ты сама слышишь, что несёшь?
Она достала из сумки мятую тряпочку, провела по столу — привычное движение, чтобы не смотреть на дочь. Гул стиральной машины донёсся из ванной, ровный, как фон раздражения.
— Ты хотя бы к врачу ходила? — спросила Антонина.
— Нет.
— Почему?
— Страшно.
— Угу. А тест делала?
— Два. Оба положительные.
Антонина глубоко вдохнула, села напротив.
— Ира, тебе тридцать один. Ты работаешь, зарабатываешь. Почему я опять должна…
— Потому что ты — мама! — с вызовом перебила дочь. — А кто, если не ты?
— Вот именно. Всю жизнь один и тот же вопрос. Кто, если не я?
Они долго сидели молча. Только стиральная машина прогудела и вырубилась. Ира побежала — вынула бельё, бросила в таз, вернулась.
— Мам, ну хоть не смотри так. Я не специально…
— Ты всегда не специально. И замуж не специально не вышла, и из института "просто так" ушла, и на последней работе — "просто поссорились". Всё случайно, да?
Ира не ответила. Сидела, уставившись в кружку с чаем. На дне плавала чайная крошка, будто символ ее жизни — мутная и горькая.
— Мам, я правда не помню, — шепотом. — Там всё… смешалось. Сначала шампанское, потом тосты, потом этот ведущий с конкурсами…
— Ну хоть не директор, — глухо сказала Антонина.
— Мам!
— Что — мам? Мне можно теперь только головой об стену. Ты хоть понимаешь, что это не шутки?
Она встала. Сняла очки, снова надела — жаль, без них не видит ясно. Дочь потерянно смотрела на неё.
— Ну скажи хоть, ты одного какого-то запомнила? Имя, лицо?
— Нет. Всё в тумане… — вздохнула Ира. — Только запах духов у кого-то такой тяжёлый был… и часы звякали.
— Вот и живи теперь с "духами и звоном часов". Великолепный выбор отцовского кандидата.
Антонина подошла к окну. За стеклом — мокрый асфальт, лужи с бликами фонарей, короткий день, будто сжался до часа.
— Мне плохо, мам, — тихо сказала Ира. — Я не сплю, есть не могу, меня тошнит от всего.
— А ты думала, будет весело? — обернулась она. — Это тебе не корпоратив. Это теперь — жизнь.
Ира прикусила губу.
— Я думала, ты меня поддержишь.
— Я тебя уже лет двадцать поддерживаю, — сказала Антонина. — Только ты всё падаешь, а я всё ниже нагибаюсь.
На кухне стало душно. Запотели окна, пар осел на занавесках.
Антонина молча сняла кастрюлю с холодильника, открыла крышку — борщ остыл, жир застыл корочкой.
— Ешь?
— Не хочу.
— Ну конечно. А я зря ехала. Можно было просто по телефону поплакать.
— Мам, не уходи, — попросила Ира. — Мне страшно.
— Страшно… Знаешь, чего мне страшно? Что я тебя вырастила — и не научила жить.
Тишина. Только с коридора скрипнула дверь — видимо, от сквозняка.
Антонина присела к столу, достала бумажную салфетку, с силой сжала в руке.
— Слушай, Ира, а кто у вас в бухгалтерии-то главный?
— Галина Сергеевна…
— А она… вроде как ходила с вашей компанией на банкет?
— Да. А что?
— Просто интересно, кто там тебя "поддерживал морально".
Дочь вскинула глаза.
— Мам, ты зачем так?
— Потому что я тебя знаю, Ира. Если ты не помнишь, значит, врёшь.
Тишина. Ирины руки мелко дрожали.
— Я не… — начала она.
— Не продолжай. Это даже не важно. Важно, что опять я должна тебя вытаскивать. Квартиру продать, кредит взять, врача найти. А зачем? Чтобы через год всё повторилось?
— Ты несправедлива.
— А ты — безответственная.
Обе замолчали. Время, казалось, застыло. Часы на стене тикали громко, противно.
Потом Ира поднялась и, не глядя, пошла в комнату.
— Куда?
— Переодеться. Ты же всё равно не поедешь ночью.
Антонина осталась на кухне. Села, глядя на свои руки — узловатые, сухие. «Всегда думала, что дочка вырастет умнее, — мелькнуло. — А получилось… копия».
Через несколько минут вернулась Ира с телефоном в руке.
— Мам, я должна тебе кое-что показать. Только не кричи.
— Что там ещё?
— Видео. С корпоратива.
Антонина медленно повернулась.
— Откуда оно у тебя?
— Мне коллега переслала. Сказала, что это я на нём.
Ира включила запись.
Экран мигнул. Толпа в зале. Музыка, смех. Она в блестящей кофте, кружится, кричит что-то несвязное. Мужчина рядом — высокий, седой, в костюме. Обнимает за талию, целует в шею. Ира оборачивается к камере — лицо красное, глаза блестят.
— Ну и что? — прошептала Антонина.
Видео перемоталось. Другая сцена. Та же пара — выходит из ресторана, держатся за руки. Мужчина садит Ирину в машину, целует.
На экране мелькает его лицо. И Антонина вздёрнулась.
Оно знакомое. До боли, до холода по спине.
Он.
Там, у руля, был не кто-нибудь.
Там был Николай Сергеевич — их бывший директор. А проще говоря, её… старый знакомый.
Антонина медленно опустила руки. В груди защемило, будто воздух сжался в ком.
— Мам… ты его знаешь? — тихо спросила Ира.
— Знаю, — сказала она устало. — Даже слишком.
Ира смотрела на неё, ничего не понимая.
А Антонина всё так же сидела, будто окаменела, и только губы побелели.
Через минуту она встала, подошла к окну, тронула подоконник. Запотел. От холода по стеклу потекла капля.
Она посмотрела на дочь и сказала холодно:
— Значит, вот от кого ты не знаешь.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ