Всем привет, друзья!
Наша кавалерийская дивизия шла в авангарде наступления, двигаясь на запад бок о бок с пехотными соединениями. Населённый пункт за населённым пунктом возвращался под контроль наших войск. Рогачёв пал, затем настала очередь Клина — наш семидесятый кавалерийский полк ворвался туда самым первым. Календарь показывал пятнадцатое декабря.
Городские кварталы полыхали в огне. Шоссейная магистраль и придорожные канавы превратились в кладбище вражеской живой силы и искорёженной боевой техники. Зима в тот год выдалась безжалостной. От холода хлебные пайки становились твёрдыми, словно камень, — приходилось откалывать куски саблями.
Однажды в сумерках наше внимание привлёк стук топора где-то на краю селения. Кто занимается хозяйственными делами в столь поздний час? Подойдя ближе, мы застали картину, от которой перехватило дыхание: пожилая женщина методично рубила топором по ногам мёртвого гитлеровского офицера, окоченевшего от мороза.
— Бабушка, что вы делаете? — не выдержали мы.
— Как что? Эта нечисть разорила мой дом дотла, так хоть весной в сапогах буду ходить. С простых солдат обувь стягивается без проблем — голенища свободные, а вот у офицеров приходится ноги отсекать. Положу в печку, кости оттают — выброшу их, зато сапоги добротные останутся.
Мы промолчали. Оккупанты, не подготовленные к русской зиме, отбирали у мирного населения всё, что можно было натянуть на себя...
При освобождении очередного села, расположенного у кромки старого ельника, произошел странный случай. Восемнадцатый кавполк вытеснил противника и углубился в лесной массив, преследуя отходящие подразделения врага. Тут навстречу идет пехотинец из западных украинцев, который принял наших передовых кавалеристов за немцев и решил перейти на их сторону.
Идет и орет во всё горло: «Пан офицер, не желаю служить москалям, пришел к вам в армию!» Его схватили, провели допрос. Боец откровенно признался в попытке дезертирства с передовой. Тройка, состоявшая из представителей командования, прокуратуры и особого отдела, вынесла смертный приговор — его увели в чащу и казнили.
Но спустя часа три командир восемнадцатого кавполка пригласил меня в санитарную часть и показал раненого пехотинца, который только что туда явился. Каково же было удивление — перед нами находился тот самый расстрелянный дезертир! Особистам пришлось исполнять приговор повторно...
При взятии следующей деревни захватили немецкого пулеметчика. Пленный упрямо молчал на допросе. Чудесов распорядился запереть его в холодный чулан под охраной часового.
Продрогнув на морозе, немец заорал: «Гитлер капут!» — и через переводчика сообщил, что готов отвечать, лишь бы его впустили в теплое помещение. Так и получилось: он выдал нужные для наступления сведения, после чего его препроводили в армейский штаб.
В другом бою взяли троих вражеских офицеров. После допроса, учитывая ценность полученных данных, решили доставить их в армию, о чем передали по радиосвязи. Комиссар дивизии поручил эту задачу лично комиссару бронедивизиона, где еще оставалось три-четыре боевые машины.
Два броневика повезли пленных, но началась жестокая метель. Техника не могла продвигаться дальше, а пешком конвоировать комиссар побоялся — и расстрелял офицеров.
По возвращении он доложил о случившемся. Левин пришел в ярость, грозился расстрелом за невыполнение приказания. Левин часто принимал скоропалительные, необдуманные решения, но отличался храбростью и постоянно находился в боевых порядках наступающих частей. Когда ему об этом говорили, он отвечал: «Думаете, я доживу до Победы? Нет, меня либо искалечат, либо убьют».
Однажды он привел к нам целую пехотную роту и настаивал, что получил пополнение. На мой вопрос командиру роты о ситуации, тот пояснил, что они направлялись на усиление стрелковой дивизии, но её в данном районе не обнаружили, и бойцы сутки голодали. «А сражаться нам без разницы где. Нас накормили — значит, будем воевать здесь!»
Так наша кавдивизия получила сотню опытных стрелков. Командовавший ротой лейтенант проявлял большую смелость. Через несколько суток с револьвером наголо он бесстрашно повел своих людей в атаку — автоматная очередь оборвала его жизнь... В те же дни мы узнали о гибели генерала Доватора, командовавшего одиннадцатым гвардейским кавкорпусом.
В конце декабря в полусожженной деревне поймали двух гитлеровских солдат и офицера, которые занимались поджогами. Пленных усадили у костра рядом с нашими бойцами. Они сидели, дрожа в своих тонких шинелях.
Открыли офицерский чемодан — внутри парадный мундир с Железным крестом, полученным за французскую кампанию. Мы не заметили, как подошел крестьянин, спрятавший за спиной руки — в них он держал круглое берёзовое полено.
Раздался глухой удар и нечеловеческий вопль немца — крестьянин ударил офицера по голове с такой силой, что тот повалился набок. Второй раз ударить наши бойцы не дали. Крестьянин выругался и произнес, что эти мерзавцы сожгли их дома — смерть им, проклятым!
После этого, стоило немцам увидеть бойцов, подходящих к костру с поленьями, как те сразу начинали вопить: «Капут! Капут!» Этих пленников не стали отправлять в тыл — мы находились слишком далеко от армейского штаба. За зверства над советскими людьми и сожженные дома им вынесли приговор и расстреляли на глазах у деревенских жителей.
Из селений, куда мы наведывались, оккупанты бежали зигзагами — сначала в соломенных ботах поверх сапог, потом, сбросив ботинки, без них. Спасались от пуль, но наши меткие выстрелы настигали всех и укладывали на снег...
Всякое случалось на фронте. Продолжая рейд, мы как-то ночью заглянули в дом к колхознику, а он стоит посреди избы и причитает: «Срам какой, срам, ай-яй!» — и плюется. Спрашиваем, в чём дело, что стряслось, а он в ответ: «И говорить-то стыдно, один позор. Опозорился я, старик, лучше б смерть принять, чем такое вытворять».
Немного успокоившись, старик поведал, что у него на постое находились два немца — офицер с денщиком. Вбегает денщик и кричит дурным голосом: «Партизанен!» — и убегает прочь, а офицер от страха обгадился, бежать не способен.
«Выхватил пистолет, спустил штаны и заставил меня вычищать его дерьмо из исподнего. Надо было бы чем-нибудь немца огреть, да под рукой ничего не оказалось, вот и пришлось позориться на старости лет...»
Подходя к этой деревне, бойцы захватили немецкий самолёт, не успевший взлететь. Двое гитлеровцев бежали к нему по глубокому снегу, отстреливаясь, но их застрелили. Вскоре выяснилось, что один из них и был тот самый офицер, опозоривший старика. Узнав об этом, дед выругался, сплюнул и трижды перекрестился, прося у Богородицы прощения за свой грех...
Из воспоминаний начальника политотдела двадцать четвертой кавалерийской дивизии одиннадцатого гвардейского кавалерийского корпуса, старшего политрука Анатолия Премилова
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!