Галина Петровна любила свои субботы той особой, трепетной любовью, которая доступна лишь женщинам, вырастившим детей, выплатившим ипотеку и наконец-то оставшимся наедине с собой. Суббота для Галины была священным ритуалом. Никаких «надо», никаких «мам, где мои носки» и уж тем более никаких «Галочка, сделай отчет к понедельнику».
В это утро ритуал соблюдался неукоснительно. На столе дымилась чашка свежесваренного кофе — не растворимой бурды «три в одном», а настоящего, зернового, который нынче стоил как крыло от «Боинга», но Галина позволяла себе эту роскошь. Рядом на блюдце, тонкий, словно лист папиросной бумаги, лежал ломтик дорогого сыра с плесенью. Галина отрезала его с хирургической точностью, смакуя каждую копейку, уплаченную за этот деликатес.
Тишина в квартире стояла звенящая, густая. Слышно было, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту и как в холодильнике ворчит компрессор, напоминая о бренности бытовой техники.
Идиллию разрушил дверной звонок. Настойчивый, истеричный, длинный. Так звонят либо коллекторы, либо люди, у которых напрочь отсутствует чувство такта. У Галины Петровны коллекторов не водилось, зато имелась младшая сестра Лариса.
Галина вздохнула, с сожалением посмотрела на надкушенный сыр и поплелась в прихожую. Глазок подтвердил худшие опасения: на лестничной площадке, в окружении трех раздутых клетчатых сумок, стояла Лариса. Вид у нее был такой, словно она только что пережила крушение «Титаника» и лично вычерпывала воду из трюма. Тушь размазана, на голове — воронье гнездо, а в глазах — вселенская скорбь еврейского народа.
— Галя! — выдохнула сестра, едва дверь приоткрылась, и тут же рухнула на пуфик, едва не раздавив Галины любимые домашние тапочки. — Это конец! Жизнь кончена! Он выгнал меня! Как собаку!
Галина Петровна, женщина закаленная тридцатилетним стажем в бухгалтерии, на провокации не поддавалась. Она молча отодвинула ногой одну из сумок, перегораживающую проход в ванную, и скрестила руки на груди.
— Кто на этот раз? — сухо поинтересовалась она. — Виталик? Олег? Или тот, с бородой, как его... Аркадий?
— Игорь! — взвыла Лариса, словно имя очередного сожителя должно было объяснить всю глубину трагедии. — Представляешь? Сказал, что я его душную натуру подавляю! Что я транжира! Я! Которая на себе экономит!
Галина скептически оглядела сестру. На «экономящей» Ларисе красовалось пальто оверсайз, явно купленное не на распродаже в «Смешных ценах», а в кредит, и сапоги из последней коллекции, за которые Галина в своем уме не отдала бы и половину зарплаты.
— Игореша твой, значит, прозрел, — резюмировала Галина. — И что теперь?
— Галочка, — Лариса мгновенно сменила тон с трагического на просительно-елейный. — Мне идти некуда. Вообще. Мамина квартира сдана, ты же знаешь, там жильцы до мая, деньги я уже потратила... Можно я у тебя перекантуюсь? Неделю, не больше! Пока квартиру не найду. Или пока этот идиот не одумается.
«Неделю» в словаре Ларисы — это единица измерения времени, равная бесконечности, деленной на терпение окружающих. Галина это знала. Но выгнать родную сестру, пусть и бестолковую, в подъезд совесть не позволяла. Кровь — не вода, хотя иногда очень хочется ее разбавить чем-нибудь успокоительным.
— Заходи, — буркнула Галина. — Только сразу предупреждаю: у меня режим. В одиннадцать отбой, продукты покупаем вскладчину, курить — на лестницу. И никаких мужиков.
— Галя, ты святая! — Лариса вскочила, пытаясь обнять сестру, но наткнулась на жесткий взгляд и осеклась. — Всё поняла, всё будет как в аптеке! Я тише воды, ниже травы.
«Тише воды» Лариса продержалась ровно сорок минут. Пока Галина допивала свой остывший кофе, сестра успела занять ванную, вылив на себя половину флакона дорогого геля для душа (Галина берегла его для особых случаев), и теперь гремела кастрюлями на кухне.
— Галь, а у тебя что, ничего к чаю нет? — раздался голос из кухни. — Ну там печенья, конфет? У меня стресс, мне глюкоза нужна!
— Сахар в сахарнице, — отозвалась Галина из комнаты, пряча подальше шкатулку с украшениями. Береженого бог бережет, а небереженого стережет полиция. — И не трогай сервилат в холодильнике, это на завтрак.
Через пять минут Лариса вошла в комнату с бутербродом, на котором лежали три толстых куска того самого сервилата.
— Ой, я не расслышала, — невинно хлопая наклеенными ресницами, прошамкала она. — Ну не жадничай, тебе вредно много соленого, давление же. А мне восстанавливаться надо.
Галина Петровна глубоко вдохнула. «Спокойствие, только спокойствие», — как говорил великий Карлсон. Она посмотрела на календарь. Сегодня 15 апреля. Артем, сын, заканчивает институт в июне. В июле он планировал переезжать в «однушку» на Ленина — ту самую квартиру, которую Галина выгрызла у судьбы, работая на двух работах, пока муж (царствие ему небесное, но характер был — не сахар) лежал на диване.
Эта квартира была её гордостью и её пенсионным фондом, временно переквалифицированным в стартовую площадку для сына. Сейчас там заканчивался ремонт. Галина специально не пускала туда квартирантов последние два месяца, чтобы привести всё в порядок: поклеила светлые обои, поменяла сантехнику. Артем собирался жить там со своей девушкой, Олей. Девочка хорошая, скромная, учится в меде. Галина уже представляла, как сын будет жить самостоятельно, а она будет приходить к ним по выходным с пирогами, но не часто, чтобы не прослыть назойливой свекровью.
— Лариса, — сказала Галина, глядя, как сестра стряхивает крошки на ковер. — У тебя есть план? Неделя пролетит быстро.
— Да какой план, Галя! — отмахнулась сестра. — Живем одним днем! Кстати, ты не могла бы мне тысяч пять перекинуть? У меня на карте ноль, а надо бы тоник для лица купить, без него кожа сохнет, просто жуть. Я отдам! Как только работу найду.
— Ты работу ищешь последние десять лет, — заметила Галина. — И каждый раз она тебе «не по статусу».
— Потому что я творческая натура! Я не могу сидеть в офисе с девяти до шести, как ты, и перекладывать бумажки! Это смерть для души!
Галина промолчала. «Смерть для души» позволяла ей оплачивать счета, делать ремонт и кормить вот таких вот творческих натур. Она молча достала из кошелька две тысячи.
— Больше нет. До аванса еще десять дней. И не проси.
Лариса скривилась, но деньги взяла.
Прошла неделя. Потом вторая.
Квартира Галины Петровны медленно, но верно превращалась в филиал цыганского табора. В прихожей постоянно валялись Ларисины сапоги — то один, то другой, словно они пытались сбежать друг от друга. В ванной на полотенцесушителе висели кружевные трусы (Галина каждый раз вздрагивала, заходя умыться).
Холодильник пустел с пугающей скоростью. Лариса «стресс заедала», но продукты покупать не спешила.
— Ой, Галь, я сегодня в магазине была, так там цены — просто космос! — жаловалась она, наворачивая вторую тарелку борща, сваренного Галиной. — Купила только йогурт себе, обезжиренный. А то я от твоих харчей скоро в дверь не пролезу.
— Так купила бы курицу, я бы сварила, — парировала Галина, моя посуду. Лариса мыть за собой принципиально не умела — «у меня маникюр».
— Ну я же не знала, какую ты любишь! — стандартная отговорка.
Но самым страшным было не это. Самым страшным было то, что Лариса начала наводить свои порядки.
— Галь, ну зачем тебе этот старый торшер? Это же прошлый век! Давай выкинем? — предлагала она.
— Галь, почему у тебя шторы такие плотные? Депрессия же будет!
— Галь, а чего Артем твой не звонит? Забыл мать совсем? Вот она, молодежь...
Артем звонил. И даже заходил пару раз. Но, видя тетку, которая тут же начинала причитать о своей несчастной доле и просить «настроить телефончик», старался ретироваться побыстрее.
— Мам, она долго еще у нас? — спросил он тихо в прихожей, когда забирал пакет с зимними вещами. — Мы с Олей хотели в выходные прийти, обсудить переезд. Мебель посмотреть.
— Потерпи, сынок, — шептала Галина. — Говорит, нашла вариант с жильем, ждет, пока освободится. Не могу же я её выгнать.
Галина врала. Никакого варианта Лариса не нашла. Она целыми днями лежала на диване, смотрела сериалы про красивую жизнь и разговаривала по телефону с подругами, обсуждая «козлов-мужиков».
Час Икс настал в пятницу вечером.
Галина вернулась с работы уставшая, как ломовая лошадь. Годовой отчет, налоговая, да еще и спину прихватило. Мечтала об одном: горячая ванна и тишина.
Дома пахло чем-то горелым и дешевыми духами. На кухне сидела Лариса и пила вино. Галино вино, которое стояло в баре с Нового года.
— О, явилась начальница! — весело приветствовала она сестру. — А я тут решила расслабиться. Садись, налью. У меня новость!
Галина устало опустилась на стул.
— Нашла квартиру? — с надеждой спросила она.
— Почти! — Лариса загадочно улыбнулась. — Слушай, Галь, мы тут с тобой две родные души. Я подумала... зачем мне искать что-то чужое, платить дяде чужому? Деньги на ветер!
У Галины внутри похолодело. Этот тон она знала. Так Лариса говорила, когда собиралась попросить что-то грандиозное. В прошлый раз это закончилось просьбой взять кредит на её имя для «бизнеса по продаже элитных БАДов», который прогорел через месяц.
— Ближе к делу, — жестко сказала Галина.
— Ну чего ты такая бука? — Лариса надула губы. — В общем, смотри. Ты же говорила, что у тебя «однушка» на Ленина пустует. Ремонт там сделала, все дела.
— Она не пустует. Туда Артем въезжает через месяц, — отрезала Галина.
— Ой, да ладно! — махнула рукой Лариса, расплескав вино. — Артем! Ему двадцать два года! Вся жизнь впереди! Зачем ему сейчас отдельная квартира? Чтобы девок водить?
— У него есть невеста, Оля. Они жить вместе будут.
— Невеста! — фыркнула Лариса. — Сегодня одна невеста, завтра другая. Молодые еще, нагуляются. А жить им можно и поскромнее. Пусть в общежитии поживет, романтика! Или снимут комнату. Он же мужик, должен сам пробиваться! А то ты ему все на блюдечке с голубой каемочкой. Испортишь парня, Галь! Маменькиным сынком вырастет!
Галина почувствовала, как у нее начинает дергаться глаз.
— Лариса, ты к чему клонишь?
Лариса поставила бокал на стол, наклонилась вперед и посмотрела сестре в глаза с той самой «простотой», которая хуже воровства.
— Галь, ну посуди сама. Я женщина одинокая, мне уже под пятьдесят. Здоровье не то, нервы ни к черту. Мне нужен покой, свой угол. А у тебя квартира стоит. Пусти меня туда пожить. Ну, скажем, годика на три-четыре. Я платить буду... коммуналку. Иногда.
Галина потеряла дар речи.
— Ты шутишь? — выдавила она. — Я эту квартиру сыну берегла. Я ипотеку за нее десять лет платила, во всем себе отказывала! А ты свои деньги по курортам да по мужикам спускала!
— Не попрекай! — взвизгнула Лариса, мгновенно переходя в атаку. — Тебе просто повезло! Ты всегда была ушлая, расчетливая! А я — душа нараспашку! И вообще, мама всегда говорила, что ты должна мне помогать, потому что ты старшая!
— Мама говорила помогать, а не сажать на шею! — Галина ударила ладонью по столу. — Нет! Закрыли тему. Квартира для Артема. У тебя неделя на сборы. В следующую субботу чтобы духу твоего здесь не было.
Лариса замолчала. Её лицо вдруг стало пугающе спокойным, даже жестким. Следы былой «творческой натуры» исчезли, проступила хищная расчетливость, которую Галина раньше не замечала.
— Значит, выгоняешь? — тихо спросила сестра. — Родную кровь на улицу? Ради какого-то щенка, который даже спасибо не скажет?
— Не щенка, а моего сына. И не на улицу, а во взрослую жизнь, которую ты так и не научилась вести.
Лариса медленно встала, подошла к своей сумке, стоящей в углу кухни, и порылась в боковом кармане.
— Зря ты так, Галя, — сказала она, не оборачиваясь. — Ох, зря. Я ведь по-хорошему хотела. По-семейному.
— Что ты там копаешься? — насторожилась Галина.
Лариса повернулась. В руке она держала связку ключей. Знакомую связку с брелоком в виде маленького Эйфелевой башни. Это были запасные ключи от квартиры на Ленина, которые Галина хранила в ящике комода, в шкатулке под замком.
— Откуда... — Галина задохнулась от возмущения. — Ты рылась в моих вещах?!
— Я искала таблетки от головы, — не моргнув глазом, соврала Лариса. — И наткнулась. Судьба, Галочка. Знаки судьбы надо читать.
Она подбросила ключи на ладони, они звякнули с противным, лязгающим звуком.
— Я сегодня туда уже вещи перевезла, пока ты на работе горбатилась. Часть. Самое необходимое. Замок, кстати, там хлипкий, я мастера вызвала, завтра поменяет.
— Ты... ты что несешь? — Галина поднялась, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Какой мастер? Какие вещи? А ну отдай ключи!
Лариса спрятала связку в карман джинсов (Галиных, кстати, старых, которые та собиралась отдать на дачу) и уперла руки в боки.
— Не отдам. И не съеду. Твой сыночка и в общежитии поживет, здоровый лоб, не развалится. А мне твоя квартира нужнее. Я там уже шторы повесила. Уют навела. И знаешь что? — Лариса злорадно прищурилась. — Если попробуешь меня выставить силой или полицию вызвать, я на тебя в налоговую настучу. Помнишь, ты пять лет назад гараж продала и налог не заплатила? А еще я заявление напишу, что ты меня избила. Синяки я себе быстро организую, ты меня знаешь. У меня талант.
В кухне повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Галина смотрела на сестру и видела перед собой не родного человека, а чужого, опасного врага, который только что объявил войну. И судя по блеску в глазах Ларисы, пленных она брать не собиралась.
— Ты не посмеешь, — прошептала Галина.
— Еще как посмею, — улыбнулась Лариса, наливая себе еще вина. — Мы же родственники, Галя. А родственники должны делиться. Так что привыкай к мысли: однушка теперь моя. А Артемка твой... ну, пусть учится жизни. Ему полезно.
Лариса подняла бокал, салютуя онемевшей сестре:
— За новоселье!...
Галина замерла. Внутри вместо страха вдруг разлилась ледяная злость. Лариса думала, что победила, потому что у неё наглость? Глупая. Она забыла, что Галина — не просто бухгалтер, а женщина, вырастившая сына в девяностые.
Галина медленно достала телефон, но не для звонка в полицию.
— Хочешь войны, Ларочка? — прошептала она, вспоминая, что в кладовке у неё лежит банка просроченной селедки и старый будильник «Слава». — Ты её получишь. Я выкурю тебя оттуда так, что ты сама в общежитие побежишь, роняя тапки...
Развязка будет совсем неожиданной - продолжение в Клубе Читателей ДЗЕН