Москва встретила Аню неласково. Не дождём или ветром — день выдался на удивление ясным, сентябрьским, золотистым. Её встретила сама её необъятность. Из окна вагона «Ласточки» городские пейзажи сменялись, как кадры в немом, но оглушительно громком кино: то леса панельных многоэтажек, то островерхие сталинские высотки, разрезающие небо, то бесконечные потоки машин на эстакадах, сверкающие на солнце. Аня прижалась лбом к прохладному стеклу, и её охватило странное чувство — не восторг, а почти что благоговейный ужас. Её родной городок можно было обойти за час. Здесь же, казалось, можно потеряться навсегда, раствориться в этом ритме, в этом гуле, став ещё одной незаметной частичкой гигантского механизма.
На Киевском вокзале её, с огромным футляром за спиной и чемоданом в руке, чуть не снесла людская волна. Запах кофе, пончиков, бетона и выхлопных газов смешался в один густой, чужой коктейль. Она судорожно искала глазами указатели на метро, чувствуя, как знакомое с детства чувство уверенности в собственных силах начинает медленно утекать сквозь пальцы, как песок. Поездка в метро стала для неё отдельным испытанием: вагоны, несущиеся сквозь подземную тьму с рёвом, сжатая со всех стороны толпа, голос диктора, отчётливо выкрикивавающий непонятные названия — «Арбатская», «Библиотека имени Ленина», «Александровский сад». Она вынырнула на поверхность у станции «Кропоткинская», и от увиденного у неё перехватило дыхание.
Перед ней, за ажурной оградой и пожелтевшими газонами, возвышалось здание. Не просто большое — величественное. Старинный особняк, скорее дворец, из светло-бежевого камня, с высокими арочными окнами, колоннами и лепниной. На фронтоне, под самой крышей, красовалась лаконичная, но от того ещё более внушительная надпись: «Академия искусств имени М.И. Глинки». Это было не учебное заведение в её понимании. Это был храм. Храм музыки, в который ей сейчас предстояло войти, дерзнув назваться одной из его жриц.
Ноги стали ватными. Сердце заколотилось где-то в горле. Она прошла через тяжелые резные двери и попала в царство тишины, пахнущей стариной, деревом, лаком и… страхом. Таким же, как её собственный. В мраморном вестибюле с разбегающейся вверх лестницей стояли десятки таких же, как она. Юноши и девушки со скрипичными и виолончельными футлярами, с папками для нот. Одни нервно прохаживались, другие что-то бормотали про себя, третьи с каменными лицами смотрели в одну точку. Аня почувствовала, как её собственная смелость, привезённая в чемодане вместе с тёплыми носками и фотографией семьи, окончательно испарилась. Она была одной из многих. Очень многих.
— Соколова Анна? Виолончель? — к ней подошла сухая женщина в строгом костюме со списком на клипборде. — Следуйте за мной. Вас вызовут четвёртой.
Аня кивнула, не в силах вымолвить слово, и пошла за женщиной по длинному, устланному ковровой дорожкой коридору. Их провели в небольшую комнату для ожидания. Здесь царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов и чьим-то прерывистым дыханием. Из-за двери доносились приглушённые звуки музыки — то уверенной, яркой, то внезапно обрывающейся на полуслове. Каждый такой обрыв отзывался в Ане ледяным уколом где-то под ложечкой.
Наконец, её имя. Дверь открылась. Она вошла, и пространство вокруг неё поплыло. Комната была огромной, с высоким потолком, украшенным лепными розетками. Вдоль стены, утопая в полумраке, стоял рояль. Но главное — в центре, за длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидели они. Пятеро. Четыре человека средних лет с невероятно сосредоточенными, недружелюбными лицами. И один — в центре, чуть впереди.
Маэстро Петров. Аня узнала его сразу, хотя видела только на фотографиях в журналах. Седеющие виски, собранные в аккуратную гриву, пронзительный, изучающий взгляд из-под нависших бровей, тонкие, чуть поджатые губы. Лицо-маска, высеченное из гранита. Он не смотрел на неё, а изучал какие-то бумаги перед собой. Но само его присутствие наполняло комнату таким плотным, почти осязаемым напряжением, что Ане захотелось повернуться и убежать.
— Начинайте, — сказал один из членов комиссии, не представившись. Его голос прозвучал гулко, как в пустой церкви.
Аня с трудом раскрыла футляр, дрожащими руками установила виолончель. Её пальцы, обычно такие послушные, стали чужими, деревянными. Она села, поправила платье, взяла смычок. Комната ждала. Молчание давило на уши. Она заиграла. Это должен был быть виртуозный этюд Паганини в переложении для виолончели, её коронный номер, который она играла сотни раз и который всегда вызывал бурные аплодисменты.
И она играла его. Технически безупречно. Каждая нота была на своём месте, каждый пассаж отточен, каждый переход выверен. Пальцы помнили всё, даже когда сознание начало отключаться от ужаса. Она играла, но не слышала музыки. Она слышала только стук собственного сердца и сухой скрип грифа под пальцами. Она видела не ноты в голове, а эти пять пар глаз, пристально, без одобрения, впившихся в неё. Особенно один взгляд — холодный, аналитический, маэстро Петрова. Он смотрел теперь прямо на неё, не мигая, и в этом взгляде не было ни капли тепла, только оценка. Жесткая, беспристрастная оценка материала.
Паника, тихая и леденящая, поднялась из глубины живота, сдавила грудь, сжала горло. Музыка продолжала литься, но она стала механической, пустой, красивой, но бездушной оболочкой. «Они слышат, — пронеслось в голове у Ани. — Они слышат, что я боюсь. Что я здесь чужая. Что я играю ноты, а не музыку». Ей захотелось остановиться, извиниться и уйти. Она чувствовала себя голой, выставленной на всеобщее обозрение, и это было невыносимо.
И в этот самый миг, когда она уже готова была сорваться, её взгляд упал на окно. Высокое, стрельчатое, сквозь него лился поток осеннего солнца. В этом луче золотистой пыли танцевали миллионы пылинок. И почему-то именно это зрелище — простое, тихое, бесконечно далёкое от суда в этой комнате — на секунду вернуло её к себе. Она вспомнила свой зал в Доме культуры. Пылинки в луче софита. Тёплые лица родителей. Дрожащие руки Петра Ильича на коленях. Она играла для них. Всегда играла для тех, кому это было важно. Не для этих каменных лиц.
Она закрыла глаза. Перестала видеть комиссию. Перестала видеть всё. Она вдохнула — глубоко, как учил Пётр Ильич. «Музыка должна дышать». И повела смычком не для того, чтобы поразить сложностью, а для того, чтобы… рассказать. Рассказать о том свете в окне. О той тихой грусти прощания. О той огромной, дрожащей надежде, что привезла её сюда, в этот чужой, страшный и прекрасный город.
И музыка изменилась. Она не стала громче или виртуознее. Она стала глубже. В ней появилось то самое вибрато, та самая «душа в пальцах», о которой говорил её учитель. Звук стал объёмным, тёплым, живым. Последние такты этюда прозвучали не финальным аккордом циркового трюка, а тихим, проникновенным вопросом, повисшим в воздухе.
Аня открыла глаза. Последняя нота ещё вибрировала в струнах. В комнате стояла тишина, но уже другая. Не давящая, а замершая. Члены комиссии переглянулись. Маэстро Петров откинулся на спинку стула. Он не улыбнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он просто медленно кивнул, один раз, и сделал пометку в бумаге перед собой.
— Спасибо. Свободны, — сказал тот же гулкий голос.
Аня встала, собрала инструмент. Руки больше не дрожали. В груди было пусто и светло, как после грозы. Она вышла из комнаты, не оглядываясь. Она не знала, что они там напишут. Не знала, пройдёт ли она. Но она знала одно: только что, в самой гуще паники, она нашла в себе силы сыграть не для их ушей, а для своей души. И это было её первой, самой важной победой в Москве. Её первым, подлинным аккордом в симфонии новой жизни.