— Откажись от доли. Подпиши отказную. Тебе жалко, что ли? Ты и так богатая, в Москве живешь, на иномарке ездишь. А у меня двое детей и муж-инвалид!
Я чуть стакан с поминальным киселем не выронила. Стою. В ушах звон. Вокруг люди, шёпот, венки... А родная сестра Света прямо у свежего холмика мамы локоть мне сжимает. Глаза сухие. Колючие. В них не горе — в них расчет.
— В смысле «откажись»? — я голос едва нашла. — Света, мать только прикопали. Часа не прошло. Ты о чем вообще?
— О жизни, Лена! О жизни! — она голос повысила. Плевать ей на приличия. — У тебя трешка в центре, бизнес. А у меня что? Двушка на окраине и вечная нехватка денег. Мамина квартира мне нужнее. Ты по совести поступи. Будь человеком!
— По совести? — я отстранилась. Внутри всё заклокотало. — А когда мама болела три года, где твоя совесть была?
— Ой, всё! Началось! — Света картинно закатила глаза. — Ты же в Москве, у тебя возможности. А я тут, под боком... У меня семья, дети! Совесть потеряла, сестра называется.
Я смотрела на неё и не узнавала. То есть, узнавала, конечно. Света всегда была «бедной-несчастной». С самого детства. Ленке — новые колготки, потому что она аккуратная и заслужила. Светке — новую куртку, потому что она вечно всё рвёт и ей нужнее. Ленка поступила сама на бюджет. Светке надо платить, она же «творческая натура».
Три года мама угасала. Тяжело. Страшно. Кто возил её по врачам? Я. Кто оплачивал сиделку, когда сама не справлялась? Я. Кто каждые выходные мчался за пятьсот километров с сумками лекарств и продуктов? Я.
А Света? Света жила в двух кварталах.
— Ой, Лен, я не могу сегодня зайти, у Коли спину прихватило...
— Ой, Лен, у детей кружки, я вся в мыле...
— Слышь, сеструха, ты же богатая, купи маме новый матрас, а то от старого запах...
Дармоедка. Настоящая. Привыкла, что я — кошелек на ножках.
Через неделю Света позвонила. Голос медовый. Прямо сочится патокой.
— Ленусь, привет. Ну что, ты подумала? Я к нотариусу записалась на среду. Приезжай, подпишешь бумажки. Мы уже и покупателей на мамину квартиру нашли. Хотим расширяться, Коле кабинет нужен...
— Покупателей? — я аж на стул села. — Без меня? Света, ты че творишь вообще? Совсем наглость — второе счастье?
— А чё такого? — мед сразу испарился. Попер яд. — Ты же сказала, что тебе наследство не горит. Вот я и суечусь. Нам деньги нужны. Сейчас! Коля кредит взял под это дело, мебель уже заказали. Не будь бессовестной, не ломай нам жизнь!
— Послушай меня, Света. — Я выдохнула. Спокойно. — Никаких «отказных» не будет. Квартиру будем делить по закону. Пополам.
— Ах ты гадина! — завизжала она в трубку. — Змея подколодная! За копейку удавишься! Да мама бы тебя прокляла, если б видела, какую жадину вырастила! Не звони мне больше! Видеть тебя не хочу!
Гудки. Резкие. Коротки.
Ну, раз видеть не хочешь — сама напросилась.
В среду я была в нашем родном городке. Но не у нотариуса Светы. У своего. С папкой документов.
Вечером пришла к маминой квартире. Ключ в замок — не лезет. Сменила. Света сменила замок! Лихо. Нагло. Без стеснения.
Я вызвала мастера. Пять минут — и дверь открыта. Зашла. Пахнет мамиными духами и... чужим присутствием. На вешалке — куртка зятя, того самого «инвалида» Коли, который на всех фото с рыбалки с тяжеленными щуками позирует.
Села. Жду.
Дверь распахнулась через час. Заваливаются. Света, Коля, дети. В руках пакеты из «Магнита».
— Опа! — Коля замер в дверях. — А ты че тут забыла? Как вошла?
— Ногами, Коля. Ногами. — Я сижу на диване. Нога на ногу. Папка на коленях.
— Убирайся отсюда! — Света зашлась в крике. — Это моя квартира! Я здесь хозяйка! Ты тут никто! Коля, выкинь её!
— Сядь, — сказала я. Тихо. Но Коля почему-то сразу сел. На табуретку у входа. Света осталась стоять, дыша как загнанная лошадь.
— Значит так, родня. — Я открыла папку. — По поводу «я богатая». Давайте посчитаем. За три года болезни мамы я потратила на лечение, лекарства, сиделок и спецпитание три миллиона двести тысяч рублей.
— Ну и че? — буркнула Света. — У тебя есть. Ты обязана была!
— Обязаны мы были обе. Пополам. Статья 87 Семейного кодекса, слышала? Дети обязаны содержать нетрудоспособных родителей. Вот все чеки. Аптеки, клиники, переводы. Я всё сохранила. Копия иска о взыскании с тебя твоей доли расходов уже у юриста. Один миллион шестьсот тысяч. Плюс проценты.
Света побледнела. Рот приоткрыла.
— Ты... ты не сделаешь этого... Мы же сестры!
— Сестры? А когда ты вчера мамины серьги в ломбард сдала, ты о сестре думала? — Я выложила на стол распечатку из ломбарда. Знакомый там работает, скинул фото залогов. — Вещи мамы делить собралась?
— Я... я... нам на ипотеку не хватало! Коля, скажи ей!
Коля молчал. Уткнулся в пол.
— Далее, — я продолжала. — Квартира. Рыночная цена — четыре миллиона. Твоя доля — два. Вычитаем миллион шестьсот твоего долга мне за мамино лечение. Остается четыреста тысяч. Коля, мебель-то на сколько заказали? На полмиллиона? Ну, не вписываетесь.
— Лена, ну пожалуйста... — Света вдруг осела. На пол. Прямо в прихожей. — Мы же пропадем. Кредиты душат... Пожалей племянников...
— Жалелка у меня кончилась, Света. На кладбище осталась. — Я встала. Собрала бумажки. — Квартиру продаем. Мой риелтор уже занимается. Получишь свои копейки за вычетом долга — и делай что хочешь. А из этой квартиры — вон. Сейчас.
— Куда мы пойдем? — Коля подал голос. — У нас там ремонт, всё разворочено...
— К маме твоей идите. Она же вас любит. Или в двушку свою на окраине. Короче, мне всё равно. У вас час на сборы.
— Бессовестная... — прошипела Света, но уже без огня. Так, по привычке. — Нахлебницей меня выставила...
— Ты сама себя ею выставила. Своей наглостью.
Я вышла на балкон. Слышала, как они шуршали пакетами. Как Света скулила, а Коля ворчал. Через сорок минут хлопнула дверь.
Тихо.
Я зашла в комнату. Села в мамино кресло.
На душе было не больно. На душе было... чисто. Будто пыль вековую вытерла.
Я не злая. Нет. Я просто справедливая. Наглость — это не счастье. Наглость — это до поры до времени.
Выставила чемоданы за порог. Сменила замки еще раз.
Теперь можно и поплакать. По маме. Спокойно. В её доме.