— Горько! — орала тетка Люба, размахивая вилкой с наколотым маринованным грибом. — Горь-ко!
Двадцать пять лет. Четверть века.
Я сидела во главе стола, поправляла крахмальную салфетку и улыбалась. Губы сводило. Знаете, такая улыбка, когда хочется не улыбаться, а выть, но нельзя — гости. Родня.
Сережа, мой муж (или кто он теперь?), сидел рядом. Красивый. В новом костюме, который я ему с премии купила. Седину закрасил. «Молодится», — думала я тогда. Дура набитая.
Он встал. Постучал вилкой по бокалу. Дзынь-дзынь.
— Галя... Гости дорогие... — голос у него дрогнул. Или мне показалось? — Я не могу больше врать. Не могу. Серебряная свадьба — это итог. А я хочу начать с чистого листа.
В комнате стало тихо. Слышно было только, как холодильник на кухне гудит. Тетка Люба замерла с грибом у рта.
Я напряглась. Подарок? Сюрприз? Путевка в Турцию, о которой я пять лет ныла?
— Галя, прости, — он посмотрел не на меня, а куда-то в тарелку с холодцом. — Я ухожу. У меня другая семья. И там сыну уже пять лет.
Звон.
Это у меня в ушах. Тонкий такой, противный. Пииииии.
Я смотрела на него и не понимала. Слова вроде русские, а смысл не доходит.
— Пять лет? — спросила я шепотом. Голос чужой, скрипучий. — Сережа, ты бредишь? Пять лет назад ты с грыжей лежал. Я тебе судно выносила. Я тебе уколы колола. Ты же встать не мог.
— Ну вот тогда и... — он дернул плечом. — Леночка, она медсестра. Ухаживала. И закрутилось. Она молодая, Галь. Ей тридцать. Сына Ванюшкой назвали.
Тетка Люба уронила гриб на скатерть. Жирное пятно расплывалось прямо на глазах. Как моя жизнь.
— Вон, — сказала я тихо.
— Подожди, — он вдруг осмелел. Расправил плечи. Пиджак натянулся. — Чего сразу «вон»? Мы цивилизованные люди. Надо имущество делить. Я не могу к Лене с пустыми руками. У нас ребенок. Ему условия нужны.
Гости начали переглядываться. Кто-то бочком потянулся к выходу.
— Делить? — я встала. Ноги ватные, колени дрожат под столом. — Что делить, Сережа?
— Квартиру. Машину. Дачу. По закону — пополам. Пятьдесят на пятьдесят. Я узнавал.
— Узнавал он... — я усмехнулась. Смех вышел лающим, страшным. — А совесть ты свою не узнавал? Где она у тебя? В штанах у медсестры осталась?
— Не хами! — взвизгнул он. — Я мужчина! Я имею право на счастье! Я эти двадцать пять лет терпел! Твой борщ, твои бигуди, твое вечное «экономь, экономь»! А Лена... она меня ценит!
— Терпел? — я схватила со стола салатницу. Тяжелую, хрустальную. Руки чесались запустить ею в его лощеную физиономию. — Ты жрал мой борщ и терпел? Ты ездил на машине, за которую я кредит платила, и терпел?
— Это совместно нажитое! — заорал он. Маска интеллигента слетела. Передо мной стоял обычный хабалистый мужик, которого поймали за руку. — Квартиру продаем. Деньги пополам. Мне сына поднимать надо!
Гости испарились. Буквально за минуту. Хлопнула входная дверь. Остались только мы. И грязная посуда. И недоеденный торт «Наполеон».
Я села. Налила себе полный бокал вина. Выпила залпом.
— Садись, Сережа. Поговорим про законы.
— Чего говорить? Завтра риелтора приведу.
— Сядь! — рявкнула я так, что он плюхнулся на стул.
Я посмотрела на него. Внимательно так. Морщины у глаз, второй подбородок намечается, пуговицу на рубашке еле застегнул. И вот это — мечта тридцатилетней медсестры? Серьезно?
— Значит так, «отец-героин», — начала я. — Давай считать. Квартира. Эта самая трешка, в которой ты двадцать лет пузо чесал. Напомни-ка, откуда она взялась?
— Мы... мы ее получили!
— Мы? Сережа, у тебя память, как у рыбки гуппи? Эту квартиру мне бабушка оставила. По завещанию. Лично мне. В браке, да. Но наследство, мой дорогой, разделу не подлежит. Статья 36 Семейного кодекса. Учил? Или только анатомию с Леночкой проходил?
Он побледнел. Покрылся красными пятнами.
— Ты... Ты врешь! Мы ремонт делали! Я плитку в ванной клал!
— Плитку ты клал криво, мы потом мастера вызывали переделывать. Чеки у меня есть. Все чеки, Сережа. Я же бухгалтер, забыл? У меня каждая копейка подшита. Хочешь судиться за стоимость обоев? Валяй. Отсудишь тысяч пятьдесят. На памперсы сыну хватит.
Он задышал тяжело, как паровоз.
— Машина! «Тойота»! Она на меня оформлена!
— Оформлена на тебя. А кредит на кого был? На меня. Потому что у тебя тогда официалка была — три копейки, тебе банки даже утюг в рассрочку не давали. Платежи шли с моей карты. И, кстати...
Я потянулась к сумочке, стоящей на комоде. Достала телефон.
— Я тут уведомление получила. Ты страховку продлил?
— Нет еще... Завтра хотел...
— А я вот сейчас в приложение зашла. Кредит закрыт полгода назад. Машина в собственности. Но есть нюанс. Ты когда ее стукнул в прошлом году, ремонт кто оплачивал? С чьего счета перевод был?
— Ну ты... Но это общее!
— Общее. Ладно. Забирай машину.
— Правда? — у него глаза загорелись. Жадные такие, мелкие глазки.
— Правда. Только верни мне половину ее рыночной стоимости. Прямо сейчас. Миллион двести. Есть у тебя миллион, Сережа? Или у Леночки твоей?
Он вскочил. Стул с грохотом упал.
— Ты... Ты стерва! Ты меня голым оставить хочешь?! Я двадцать пять лет тебе отдал!
— Ты у меня двадцать пять лет забрал! — я тоже встала. Подошла к нему вплотную. — Ты жил на всем готовом. Ты не знал, сколько стоит коммуналка. Ты не знал, что продукты в холодильнике не сами растут. Ты, паразит, даже носки свои до корзины не доносил! А теперь ты мне про сына рассказываешь? Пять лет ты врал? Пять лет ты приходил домой, жрал мой ужин, ложился со мной в постель, а потом бежал к ней?
Мне стало противно. Физически. Тошнота подкатила к горлу.
— Вон.
— Что?
— Вон отсюда. Сей секунд. Чемодан собирать не дам. За вещами придешь завтра, когда меня не будет. Ключи на стол.
— Я здесь прописан! — взвизгнул он. — Ты не имеешь права! Я полицию вызову!
— Вызывай. А я покажу им видео с камеры в коридоре. Как ты месяц назад, пока я на работе была, выносил из дома мамины золотые сережки. Думал, я не заметила? Думал, я дура? Я молчала, Сережа. Думала, может, долги у тебя, может, проблемы. А ты, оказывается, Леночку спонсировал.
Он замер. Рот открыл, закрыл. Как рыба на берегу.
— Камера? Какая камера?
— Маленькая. Китайская. С датчиком движения. Хочешь, прямо сейчас кино посмотрим? «Сережа и шкатулка». Серия первая и последняя. Заявление я еще не писала. Но могу. Прямо сейчас. Кража со взломом доверия.
Он сунул руку в карман. Вышвырнул ключи на скатерть. Они звякнули о тарелку с заливным.
— Подавись ты своей квартирой! Ведьма! Сухарь! Правильно Лена говорила — от тебя мужики бегут, потому что ты не баба, ты калькулятор!
— Зато не вор и не предатель. Катись к Леночке. Пусть она тебя кормит. Только учти, Сережа. У нее зарплата бюджетная. А ты привык виски пить и стейки есть. Надолго ли ее хватит?
Он выскочил в прихожую. Я слышала, как он возится с обувью, матерится. Хлопнула дверь.
Тишина.
Я осталась одна посреди разгрома. Салат заветрился. Свечи догорали.
Серебряная свадьба. Надо же.
Я взяла бокал. Подошла к окну. Он вышел из подъезда, сел в машину. Завел мотор. «Тойота» мигнула фарами и уехала.
Пусть едет. Делить машину я буду. Из принципа. Каждый винтик отсужу.
Потом я пошла на кухню. Взяла большой черный пакет для мусора.
Сгребла туда всё. Еду. Салфетки. Его недопитый коньяк.
Открыла шкаф. Достала его кружку — ту, с надписью «Любимому мужу». Размахнулась и шарахнула об пол. Осколки разлетелись веером.
Стало легче.
Зашла в ванную. Его зубная щетка. Бритва. Гель для душа. Всё в пакет.
Завтра сменю замки. Завтра подам на развод. Завтра найму лучшего адвоката в городе — деньги у меня есть, я же «калькулятор», я копила.
А сегодня...
Я налила себе еще вина. Включила музыку. Громко.
И заплакала.
Не от горя. От злости. И от облегчения.
Пять лет. Пять лет он жил двойной жизнью. А я, дура, не видела. Или не хотела видеть?
Зато теперь я видела всё кристально ясно.
Квартира моя. Деньги мои. Жизнь — моя.
А у него — ипотека с Леночкой, плачущий ребенок и алименты, на которые я обязательно подам. Пусть даже у нас дети взрослые — я найду, за что с него спросить. За моральный ущерб. За потраченные годы. За этот испорченный вечер.
Я подошла к зеркалу. Поправила прическу.
Сорок пять. Баба ягодка опять? Ну уж нет.
Я — железобетон. И я только начинаю жить.
А вы бы простили? Или тоже выставили бы с одним чемоданом, припомнив каждую копейку? Пишите, девочки, обсудим. Накипело.