Из воспоминаний барона Казимира Осиповича фон Эрдберга (?)
(Пер. с нем.) В половине марта 1816 года, в Варшаве, на параде, великий князь цесаревич Константин Павлович приказал двум офицерам 3-го полка "взять оружие и стать в ряды" (?). Офицеры исполнили это приказание без малейшего признака неудовольствия и промаршировали два раза вокруг Саксонской площади; вслед за тем, великий князь приказал им "отдать оружие и занять свои прежние места".
Тотчас после парада, общество офицеров 3-го полка объявило, что "они не могут служить с этими двумя офицерами, считая их разжалованными, так как подобного случая никогда еще не бывало в войске".
Приняв это решение, офицеры ожидали, что генералы войдут об этом с представлением к великому князю, с тем, чтобы "побудить его загладить свой необдуманный поступок".
Но прождав напрасно подобного заявления, капитан Виличко, адъютант генерала Красинского, явился в совет, в котором заседали генералы и стал упрекать их в том, что "они думают лишь о своих собственных выгодах, отнюдь не заботясь об интересах своего отечества и своих подчиненных, что они держат себя против русских с таким же малодушием и покорностью, какую они выказали и в своих отношениях к французам, и что, будучи лишь капитаном он считает, однако своим долгом действовать так, как подобало бы действовать генералам, если бы они были честными людьми".
Генерал Красинский, возмущенный этими неприличными выражениями, арестовал капитана Виличко, присудив его "к домашнему аресту".
Лишь только разнеслась об этом "весть", как многие офицеры собрались к своему "защитнику", как они называли Виличко, и тут они дали друг другу слово "умереть за родину и за товарища, если с ними не переменят обращение".
В течение 3-х дней лишили себя жизни два брата Трембинские. За ними последовал Виличко, написавший предварительно великому князю и генералу Красинскому.
Я читал копии с обоих писем, но не могу вполне ручаться, что он были доставлены, хотя последствия доказали все их значение.
Письмо, написанное к великому князю, было приблизительно следующего содержания:
"Если бы я последовал первому внушению моего чувства, то я сошел бы в могилу не один. Но, так как, ни один поляк не запятнал еще себя преступлением против членов семейства своего монарха, то я оставил эту мысль, чтобы не сделать родину мою еще несчастнее.
Я считаю долгом предупредить вас, чтобы вы не доводили моих соотечественников до отчаянья, которое легко может довести кого либо из них до преступленья, от коего я отказался по зрелом обсуждении. Всякий поляк дорожит честью более жизни и не переносит оскорбления ее.
Несколько товарищей уже лишили себя жизни; я следую за ними и уверяю вас, что многие еще последуют моему примеру. Разрешите перевезти мое тело в именье генерала Красинского, который не откажет мне в месте для погребения".
Почти такого же содержания было и письмо к генералу Красинскому, лишь с некоторыми дополнениями, касающимися семейных обстоятельств.
По приказанию генерала Красинского, тело капитана Виличко было отвезено в его поместье. После него застрелились еще два офицера. Эти самоубийства, следовавшие одно за другим, чрезвычайно встревожили великого князя.
Он навел точные справки и тогда узнал, наконец настоящую причину, которую он едва ли подозревал.
Желая успокоить встревоженные умы, он поручил своему генерал-адъютанту, генералу Тулинскому (?), извиниться в присутствии всего полка, - в "его опрометчивости перед теми двумя офицерами, которые должны были встать под ружье".
Когда генерал спросил их, довольны ли они этим, то один из них, по фамилии Шуцкий отвечал, что "это теперь дело общества офицеров, а не их".
Тогда Тулинский обратился к обществу офицеров, которые, разумеется, были успокоены этим и единогласно согласились считать этот факт не совершившимся. Затем генерал Тулинский обратился снова к Шуцкому с вопросом, - удовлетворен ли он теперь?
- Нет, - отвечал тот; общество офицеров, разумеется, должно быть удовлетворено объяснением великого князя, так как он своим заявлением смывает оскорбление, нанесенное им офицерскому званию.
Но для коей личной чести этого мало, я прошу, для себя лично, - удовлетворения.
Взволнованный генерал покричал: - Уж не хотите ли выйти на поединок с великим князем?
- Да, разумеется, - отвечал Шуцкий.
- Вы арестованы, - сказал генерал, - г. адъютант, примите от него шпагу, он подвергается домашнему аресту.
- Итак, - и мой час настал, и я последую за моими честными товарищами, но, к сожалению умру не удовлетворенным, - сказал Шуцкий.
Когда он был уведен, офицеры обступили генерала Тулинского, говоря, что, по их мнению, - генерал или не понял великого князя, или зашел слишком далеко в своем поручении, задав капитану Шуцкому такие вопросы, которые весьма естественно вызвали с его стороны подобные ответы.
Чтобы предотвратить самоубийство со стороны Шуцкого, к нему был приставлен офицер.
В великий четверг (по старому стилю) офицер этот на минуту задремал. Шуцкий воспользовался этим и, сняв с себя галстух, повесился на нем.
Шум, произведенный им, разбудил офицера, который позвал на помощь, освободил его от петли и, по приказанию полкового командира, препроводил его на гауптвахту.
Получив это известие, великий князь, в сопровождении генерала Куруты, поспешил на гауптвахту, приказал позвать всех офицеров 3-го полка и обратился к Шуцкому со следующими словами:
- Вы объявили, что желаете стреляться со мною; генерал Тулинский арестовал вас, исполнив тем самым мое поручение совершенно иначе, чем я того желал. Я явился сюда с тем, чтобы исполнить ваше желание; смотрите на меня не как на брата вашего монарха, и генерала, а как на товарища, который очень сожалеет, что оскорбил такого хорошего офицера. Все мои дела приведена в порядок и генералу Куруте поручено на случай моей смерти распорядиться всем тем, что я желал бы еще устроить.
Шуцкий, тронутый снисхождением великого князя, стал уверять его, что "он теперь более, нежели удовлетворен и что милость, оказанная ему великим князем, составляет для него полное удовлетворение".
Но, так как, великий князь, непременно хотел поединка, то против этого восстали, наконец сам Шуцкий и все офицеры.
- Ну, если вы этим удовлетворены, то обнимите же меня, - сказал великий князь, и докажите тем, что вы мне друг; только обнимемтесь по русскому обычаю, поцеловавшись в губы, что и было исполнено.
- Но в доказательство того, что вы мой друг, вы должны не оставлять службы, чтобы я имел случай доказать вам мое расположение.
- Я не могу этого обещать, - сказал Шуцкий, - ибо семейные обстоятельства вынуждают меня выйти в отставку; но я прослужу еще год, чтобы доказать вашему высочеству, что я не имею никаких задних мыслей.
Не довольствуясь удовлетворением, данным им в присутствии всех офицеров, великий князь явился на следующий день на полковой смотр, еще раз попросил у Шуцкого "извинения" и обнял его перед всем полком.
За четыре дня до этого события, именно в первый день католической пасхи, повесился один поляк-фельдфебель. Русские, проходившие мимо, посмеялись над ним, назвав его за это "дураком". Слова эти услыхали, в свою очередь, поляки и так как они были выпивши, то дело дошло до драки; обе партии были подкреплены земляками, наконец потекла кровь.
Один подполковник-поляк пришёл с батальоном на помощь своим и с обеих сторон было убито несколько человек. Получив об этом известие, великий князь Константин Павлович поспешил на место происшествия и своим присутствием остановил драку, оставшуюся без дальнейших последствий. Подполковник был арестован.
Своим поступком с капитаном Шуцким великий князь заслужил в высшей степени любовь всех поляков. Между ними восстановилось совершенное спокойствие и всякий старается доказать чем-нибудь великому князю свою преданность.
В то время как я уехал, генерал Тулинский утратил уже свое значение, чем поляки, по-видимому, были весьма довольны. Событие, описанное мною здесь, было предметом городских толков и многие офицеры 3-го полка уверяли меня, что все это произошло именно так, как я здесь описал.