Нью-Йорк шумел, как всегда, но для Питера Паркера мир стал тише после смерти дяди Бена. В тишине этой не было покоя — только вина и вопрос: зачем ему дана сила.
В ту ночь он оказался у старой мечети, когда крики прорезали воздух. Преступники ворвались внутрь, думая, что там легко можно поживиться. Питер действовал быстро, без ярости — словно что-то внутри удерживало его. Он связал нападавших, вывел людей наружу и исчез, не дожидаясь благодарности.
Имам нашёл его позже. Не как Человека-паука — как человека. Он не задавал лишних вопросов, только смотрел так, будто видел боль под маской. Их разговоры стали регулярными. О вине. О намерении. Об ответственности, которая не возвышает, а обязывает.
Питера поразила простота ислама. Один Бог. Чёткая грань между дозволенным и запретным. Мысль о *ния* — что ценность поступка определяется намерением. И *амана* — доверие, которое нельзя предать. Он не искал бунта против прошлого. Он искал очищения.
Когда он произнёс шахаду, в нём не стало меньше сомнений — но стало больше ясности.
---
Он изменился.
Человек-паук больше не бросался в погоню из злости. Он останавливался, когда мог уничтожить. Помогал тем, кого город не замечал: бездомным, мигрантам, потерянным. Иногда, зависнув между небоскрёбами, он останавливался на мгновение — чтобы помолиться, тихо, среди ветра и стекла. Его главной битвой стал он сам.
Нафс — эго — шептал: *ты выше*.
Вера отвечала: *ты ответственный*.
---
Город не принял это сразу.
Враги быстро поняли, во что бить. Газеты кричали. Комментаторы плевались словом «чужой». Некоторые преступники специально разыгрывали исламофобию, надеясь спровоцировать его на срыв.
Он не сорвался.
Он вытаскивал из огня даже тех, кто проклинал его.
Закрывал собой тех, кто боялся его имени.
Имам однажды сказал:
— Истинный джихад — не на улицах. Он в сердце. Это усилие остаться праведным, когда можешь стать жестоким.
Питер понял: вот он, его путь.
---
Джихад Человека-паука был не войной.
Это была дисциплина. Терпение. Милосердие.
Каждый выход в ночь — как экзамен.
Он мог мстить — и не мстил.
Мог уйти — и оставался.
Мог возгордиться — и кланялся.
И каждый раз, натягивая маску, он начинал не с прыжка, а с намерения:
*Сила — это испытание, а не привилегия.
Аллах дал мне её, чтобы служить, а не властвовать.*
Так Нью-Йорк узнал нового Человека-паука.
Не символ страха.
А напоминание о совести.
