Предновогодняя суета наконец-то начала обретать черты уютного хаоса. Я, Алиса, расставляла по полкам имбирное печенье, только что вынутое из духовки. По всей квартире витал его теплый, пряный дух, смешиваясь с запахом хвои от небольшой, но такой нарядной елки. Последняя гирлянда легла на ветки, и комната озарилась мягким желтым светом. Где-то в коробке позванивали шары. Завтра Денис поможет их развесить. Мы договорились: этот Новый год проведем вдвоем. Впервые за три года брака, без больших компаний, без обязательств. Просто мы, тишина, бой курантов по телевизору и шампанское на нашем собственном диване.
От мысли об этом покое на душе стало тепло и светло, как от этой гирлянды. Я вытерла руки о полотенце, уже планируя, какие салаты сделаю только для нас двоих – маленькие порции, но самые любимые.
В этот момент зазвонил телефон. На экране весело подпрыгивало имя: «Свекровь». Я улыбнулась. Наверное, хочет узнать наши планы, поздравить пораньше.
— Алло, мама! — бодро ответила я, прижимая трубку к уху плечом и продолжая вытирать стол.
— Алиса, здравствуй. — Голос Анны Петровны звучал ровно, деловито, без обычных предновогодних восторгов. — Слушай внимательно. Решение принято.
Я замерла с полотенцем в руке.
— Какое решение, мама?
— Новый год будем в вашем доме отмечать. Уже всю родню пригласили. Я так и сказала: сбор у Дениса и Алисы. Просторно, уютно, в центре города. Самое то.
В трубке вдруг стало очень тихо. Шум в ушах заглушил даже треск гирлянды, которая, как я теперь заметила, мигала слишком резко, слишком нервозно.
— Мама… Что вы? Как пригласили? — Мой собственный голос прозвучал чужим, тонким. — У нас же… мы договорились с Денисом… Маленькая квартира…
— Чего там маленькая! — Анна Петровна фыркнула, и в ее голосе впервые прозвучали знакомые нотки нетерпения. — Три комнаты! Для нашей семьи в самый раз. Все обрадовались. Сестра Дениса с мужем и детьми, дядя Володя с тетей Галей, мы с отцом. Всего человек пятнадцать, не больше.
— Пятнадцать?! — Вырвалось у меня почти криком. Картинка возникла мгновенно и с ужасающей четкостью: толпа людей в нашей гостиной-спальне, крики, запах чужих духов, горы грязной посуды на нашей маленькой кухне, чужие дети… наши вещи… — Мама, вы не могли… вы же должны были спросить! Это наш дом!
Наступила пауза. Длинная, ледяная.
— Я и спрашиваю. Информирую, — сухо прозвучало в трубке. — Денис уже в курсе, он не возражал. Что ты выдумываешь-то? Праздник же, семья должна быть вместе. Неудобно как-то вам тут вдвоем отсиживаться, когда вся родня собирается.
«Денис уже в курсе. Не возражал». Эти слова ударили больнее, чем само известие. Предательство. Тихое, молчаливое, но предательство.
— Я… мне нужно поговорить с мужем, — с трудом выдавила я.
— Говори, — буднично согласилась свекровь. — И готовься. Мы с отцом подъедем тридцать первого утром, помогать. И пару наборов постельного белья приготовь, нашим негде будет остановиться тут в городе, переночуют у вас. Ладно, у меня дела. До встречи.
Щелчок. Гудки.
Я медленно опустила телефон на стол. Звон печенья, запах елки — все это вдруг стало казаться чужой, глупой декорацией. В ушах гудело. Пятнадцать человек. Тридцать первого утром. Без спроса.
Я обернулась. В дверях кухни стоял Денис. Он только что вернулся с работы, на его пальто еще блестели капли талого снега. По его лицу — виноватой, растерянной ухмылке, избегающему взгляду — я все поняла сразу.
— Ты… ты знал? — спросила я тихо, почти шепотом.
Он вздохнул, снял пальто, стал аккуратно вешать его на спинку стула, хотя всегда бросал на диван.
— Мама звонила сегодня днем… Ну, сказала про идею. Что тут такого? — Он наконец посмотрел на меня. Его глаза умоляли: не делай из этого трагедию, соглашайся, пойми. — Она же хотела как лучше. Семейный праздник.
— Семейный праздник? — Голос мой набирал силу, в нем звенели слезы и ярость. — В нашем доме? На который нас даже не спросили? Ты представляешь, что будет здесь с пятнадцатью гостей? Твоя племянница в прошлый раз изрисовала мне все обои в прихожей фломастером! А твой дядя вечно лезет с советами, как нам жить! И где все будут спать? На полу?
— Ну, как-нибудь… — Денис беспомощно махну рукой. — Пару дней… Потерпи. Она же мама. Ее не переубедишь. Если скажем «нет», будет скандал на весь год. Ты же знаешь.
В этом и была вся суть. «Ты же знаешь». Знаю. Знаю, что его мать — непреклонный генерал, а он — вечный рядовой в ее армии. Знаю, что мой комфорт, наши договоренности всегда будут принесены в жертву мифическому «спокойствию семьи».
— Значит, мое мнение ничего не значит? — прошептала я. — Наш общий план — ничего не значит?
— Алис, ну что ты… — Он попытался обнять меня, но я отшатнулась. — Просто… Прими это как данность. Поможем маме с угощением, все будет нормально.
Я отвернулась к окну. На улице уже горели фонари, падал мягкий снег. Идиллическая картина, которая теперь казалась насмешкой. Всю эту идиллию ворвут, растопчут и завалят шелухой от семечек и пустыми бутылками.
В кармане джинс слабо вздрогнул телефон. Мессенджер. Автоматически открыв его, я увидела новое сообщение в общем семейном чате, куда меня добавили сразу после свадьбы и где я почти никогда не писала.
Это было от сестры Дениса, Ольги. Короткий текст и моя душа ушла в пятки:
«Алиса, Денис, счастливые новоселы! Так здорово, что собираемся у вас! Мама уже скинула нам ваш точный адрес и код от домофона, чтобы не дергали вас лишний раз. До встречи! Ждем-недождемся!»
Под сообщением стоял ряд веселых эмодзи: шампанское, хлопушки, смайлики с сердечками.
Я показала экран мужу. Он побледнел.
— Код от домофона… — повторил я без интонации. — Они уже все знают. У них уже есть ключи от нашего покоя. Фактически — от нашего дома.
Денис молчал. Он просто смотрел на яркий экран, а в его глазах читалось то же самое, что кипело и во мне: понимание, что поезд уже тронулся. Что нас просто поставили перед фактом, мягко и бесповоротно вышвырнув из собственной жизни накануне Нового года.
Он наконец поднял на меня взгляд.
— Что будем делать? — тупо спросил он.
Я посмотрела на гирлянду, на еще не развешанные шары, на печенье в виде звездочек.
— Готовиться, — сказала я с ледяным спокойствием, в котором сама себя не узнала. — Раз уж приняли решение за нас. Будем встречать твою семью. Всем составом.
Но в голове, совершенно четко и ясно, зазвучала другая мысль, холодная и твердая, как камень: «Ничего. Ничего, дорогие мои. Если это война… то война так война. Вы хотите мой дом? Попробуйте его отвоевать».
Я повернулась и пошла ставить чайник. Обычный, будничный звук кипящей воды стал первым аккордом в новой, незнакомой мне симфонии обороны.
Тридцатого декабря я проснулась от ощущения, будто вся квартира затаилась в тяжёлом, тревожном ожидании. Тишина была ненастоящей, зыбкой, словно вот-вот её разорвёт резкий звонок домофона. План «тихого праздника» лежал в мусорном ведре вместе со списками продуктов для двоих. Вместо этого на холодильнике красовался новый, втрое длиннее, составленный с отчаянием и злой иронией: «15 кг салата оливье», «10 батонов для бутербродов», «Водка – 5 л».
Денис вёл себя как загнанный зверь. Он старался быть полезным, суетливо перекладывал вещи в гостиной, пытаясь освободить больше места, но его движения были механическими, а взгляд пустым. Мы почти не разговаривали. Тяжёлое молчание висело между нами плотной завесой. Иногда он пытался его разорвать.
— Может, купить ещё пару раскладушек? — спросил он утром, глядя в окно на падающий снег.
— Где ты их поставишь? — безразлично спросила я. — В ванной? Или повесим на стену?
Он вздохнул и умолк. Мы оба понимали абсурдность ситуации, но он цеплялся за иллюзию, что всё можно решить мелкими бытовыми действиями. Я же просто ждала. Ждала начала этого вторжения.
Оно случилось ближе к трём часам дня. Резкий, продолжительный треск домофона заставил нас обоих вздрогнуть. Денис бросился к панели, как будто от его скорости зависела судьба мира.
— Алло? — прозвучал его голос в динамике.
— Дениска, это мы! Открывай, замерзаем! — раздался бодрый, чуть хрипловатый голос его сестры, Ольги. И тут же на фоне – детский визг. — Ну, ты чего там замешкался?
Денис нажал кнопку разблокировки. Его лицо было бледным. Он обернулся ко мне.
— Приехали… Сестра.
— Я поняла, — сказала я, оставаясь на кухне. — Встречай своих.
Минуту спустя в прихожей раздался грохот, топот, смех и громогласное:
— Уф, добрались! Дениска, помоги с сумками, там у нас полвагона! Алиса, ты где?
Я медленно вышла в коридор. Картина была впечатляющей. Ольга, высокая, дородная, в яркой розовой пуховой куртке, снимала с сына, шестилетнего Стёпы, шлем и огромные варежки. Её муж, Игорь, молчаливый и угрюмый, вносил две огромные спортивные сумки, ставя их прямо на только что вымытый паркет. Стёпа, высвободившись, сразу же с визгом рванул вглубь квартиры. За ними следом, неуклюже переступая на пороге, вприпрыжку вошла их собака – коренастый стаффордширский терьер на поводке.
— Ой, простите, — Ольга, наконец, заметила моё окаменевшее лицо. Она улыбнулась во всю ширь. — Кузя с нами. Не могла же я его одну в пустой квартире оставить на четыре дня! Он не помешает, честно-честно!
Пёс, как бы в подтверждение её слов, тяжело дыша, сел на пол и тут же оставил на нём мокрое пятно слюны.
— Четыре дня? — повторила я, чувствуя, как холодная волна накрывает меня с головой. — Вы… остаётесь ночевать?
— Ну конечно! — Ольга рассмеялась, как будто я сказала что-то смешное. — Мама сказала, что вы тут просторно. Мы на пару дней раньше, чтобы помочь с подготовкой, заодно в городе дела сделаем. Вы же не против? Денис?
Она посмотрела на брата с такой беззастенчивой уверенностью, что он мог только беспомощно мотнуть головой: «Да нет… конечно».
Я посмотрела на Дениса. Он избегал моего взгляда, помогая Игорю затаскивать ещё один чемодан.
— А где мы… где Стёпа будет спать? — спросила я, цепляясь за последние призраки здравого смысла.
— Ой, да где-нибудь! — махнула рукой Ольга, уже снимая куртку и вешая её на вешалку, ломясь под тяжестью наших пальто. — На диване, на матрасе. Дети они такие – хоть на полу свернутся. Главное, чтобы вместе. Правда, Стёпа?
Мальчик в это время уже исследовал гостиную. Я увидела, как он тянется к хрупкой фарфоровой статуэтке, подаренной мне мамой.
— Стёпа, не трогай, пожалуйста! — резко сказала я.
Ребёнок на секунду замер, потом надул губы и побежал к матери.
— Мама, тётя Алиса кричит на меня!
— Алиса, ну что ты, — укоризненно протянула Ольга. — Он же ребёнок, ему всё интересно. Расслабься, это же семья! Не надо делать из мухи слона. Стёпа, иди поиграй вон с теми коробками, пока мама раскладывает вещи.
Она указала на угол, где сложены коробки с ёлочными украшениями и старыми книгами.
В следующие два часа наш дом перестал быть нашим. Сумки расползлись по прихожей, как гигантские слизни. Куртка Игоря висела на спинке моего рабочего кресла. Стёпа успел побегать по всем комнатам, покричать, поиграть в догонялки с собакой, сломать одну ветку на ёлке и уронить пульт от телевизора в миску с водой для Кузи. Ольга, провозгласившая себя «главной по кухне», тут же начала переставлять банки и крупы в шкафчиках по своей системе, ворча:
— Ой, Алис, как ты тут всё неудобно держишь. Соль должна быть рядом с плитой, а не в другом углу! И что это за масло? Надо оливковое брать, это же сплошной холестерин!
Я сидела на краю стула в гостиной, сжимая в руках кружку с остывшим чаем и наблюдала, как медленно, но верно умирает моё личное пространство. Денис пытался заниматься с племянником, но было видно, что тот ему в тягость. Игорь устроился на диване с телефоном и не выглядел, как будто собирался помогать.
Вечером, после ужина, который Ольга приготовила «быстро и просто», использовав почти всю мою посуду и не предложив помощь с мытьём, я наконец решила отвоевать хоть немного территории. Я начала аккуратно собирать разбросанные по полу игрушки Стёпы, складывая их в одну из их же сумок. Из детской, которую мы с Денисом мечтали когда-нибудь превратить в комнату для своего ребёнка, теперь доносился храп Игоря. Они с Ольгой решили занять её без лишних слов.
Я уже почти закончила, когда увидела, что Кузя грызёт ножку нашего антикварного столика, доставшегося от бабушки. На тёмном дереве явно проступили свежие следы зубов.
— Ольга! — не выдержала я. — Ваша собака портит мебель!
Ольга вышла из кухни, вытирая руки.
— Ой, что опять? — Она посмотрела на пса без особого интереса. — Кузя, нельзя! — сказала она беззвучно, а затем повернулась ко мне. — Он просто нервничает, на новом месте. Привыкнет. И вообще, это старая мебель, нечего по углам такую рухлядь держать.
Я ничего не ответила. Просто встала и пошла в спальню, единственное место, которое пока не было захвачено. Денис уже лежал там, уткнувшись в потолок.
— Ты слышал? — тихо спросила я, закрывая дверь. — «Рухлядь». Мой бабушкин столик – рухлядь. И они здесь на четыре дня. А завтра приедут остальные.
— Я знаю, — глухо ответил он. — Потерпи. Ну, надо же как-то…
— Надо было сказать «нет»! — прошептала я со злостью, в которой копилось отчаяние. — Хотя бы тебе! Их не было бы сейчас здесь!
Он перевернулся на бок, спиной ко мне. Больше мы не разговаривали. Я долго лежала в темноте, прислушиваясь к чужим звукам в своём доме: к храпу за стеной, к поскуливанию собаки, к тому, как скрипнула дверь в холле – наверное, кто-то пошёл на кухню. И думала о том, что это только начало. Всего лишь первый десант. А главные силы высадятся завтра утром.
Тридцать первое декабря началось не со звука будильника, а с тяжёлого, густого запаха жареного лука и борща, пробивавшегося сквозь щель под дверью спальни. Я открыла глаза. Рядом Денис ворочался с боку на бок, тоже разбуженный этим настойчивым, чужим ароматом. Наше убежище было последним островком, но и его теперь заполняли звуки и запахи оккупации.
— Они уже готовят, — пробормотал он, не глядя на меня.
— В пять утра? — я села на кровати. — У нас же ничего не куплено для борща.
— Мама, наверное, привезла с собой, — он произнёс это так, будто это было самым естественным делом на свете.
Когда мы вышли на кухню, картина открылась сюрреалистическая. Анна Петровна, моя свекровь, в моём же фартуке с котом, которого я так любила, командовала у плиты. Её движения были резкими, уверенными. Кастрюли, которые она использовала, были не мои. Она привезла свою, массивную эмалированную кастрюлю, и она стояла на самой большой конфорке, в которой я обычно готовила соусы в маленькой сотейнике.
— А, проснулись! — бросила она через плечо, помешивая что-то в сковороде. — Спали-спали. Праздник на носу, а у вас тишина да благодать. Придётся всё самой делать. Дениска, иди, вынеси мусорное ведро, оно уже переполнилось. Алиса, ну что ты стоишь как истукан? Бери тёрку, свёкру надо нашинковать. У тебя тёрка-то хоть нормальная есть? А то эти твои пластмассовые штучки…
Она открыла мой ящик с кухонной утварью и с презрительным фырканьем принялась его перебирать. Я стояла на пороге, чувствуя себя гостьей, причём незваной и некстати.
— Мама, я сама… — попыталась я вставить слово, но голос звучал слабо.
— Сама, сама, — отрезала свекровь. — Пока ты сама соберёшься, уже год козьим пройдёт. Я всё знаю, как лучше. Мой борщ твой Денис с детства обожает. А ты, я смотрю, больше по этим… заморским пастам. — Она кивнула на открытую полку, где у меня действительно стояли пачки с макаронами твёрдых сортов и банки с итальянскими соусами.
Кухня, моя аккуратная, продуманная кухня, где каждая вещь лежала на своём месте, превращалась в филиал общественной столовой. На столе, заваленном чужими овощами в чужих пакетах, валялась моя хорошая, острая нож-слайсер, на лезвии которого уже виднелись следы от резки чего-то твёрдого. По раковине ползла луковая шелуха. Ольга, разморённая сном, сидела на табуретке и пила кофе из моей любимой кружки «Лучшей жене на свете», подаренной Денисом в прошлом году.
— Мам, а где сахар? — лениво спросила она, не глядя на меня.
Я молча показала на стеклянную банку. Ольга потянулась, поставила кружку прямо на мою стопку чистых тарелок, приготовленных для праздника, и принялась насыпать сахар, рассыпая половину на стол.
— Ой, прости, — безучастно сказала она, видя мой взгляд.
Мне нужно было за что-то зацепиться. Хоть за маленький островок контроля. Я подошла к кофейной станции — моей гордости, красивому деревянному подносу с кофемолкой, туркой и баночками со специями.
— Я сейчас приготовлю кофе, — сказала я твёрже, чем планировала. — Кто ещё будет?
— Кофе? — переспросила свекровь, вытирая руки о фартук. — От этой твоей бурды у Дениса потом изжога. Я уже сварила нормальный, в кастрюльке. Настоящий, крепкий. Иди лучше картошку почисть, её три ведра надо.
Она указала на огромный мешок в углу, привезённый, видимо, из их погреба. Чувство бессилия подкатило комом к горлу. Я подошла к раковине, взяла нож и картофелину. В этот момент в кухню влетел Стёпа.
— Мама, я хочу есть! Кузя мою машинку погрыз!
— Сейчас, солнышко, — Ольга отпила кофе. — Бабушка, дай ему чего-нибудь перекусить.
Анна Петровна тут же открыла мою духовку, откуда пошёл запах пирожков. Моей духовки. В которой я не собиралась ничего печь до вечера.
— Вот, внучек, горяченьких, с капустой. Бери, только осторожно.
Ребёнок схватил пирожок, обжёгся, выронил его на пол. Липкое пятно намоченного тема и капусты осталось лежать на кафеле. Кузя тут же подбежал и начал с радостью вылизывать пол.
— Стёпа, сколько раз говорить — будь аккуратнее! — сказала Ольга без тени упрёка. — Алиса, у тебя есть тряпка для пола? Вытри, пожалуйста, а то собака потом по всей квартире разнесёт.
Я закрыла глаза на секунду. В ушах зазвенело. Я опустила нож и картошку, взяла бумажное полотенце и, нагнувшись, стала собирать липкую массу. В этот момент свекровь, пронося мимо меня большую кастрюлю с водой, задела локоть.
— Осторожно! — вырвалось у меня.
— Ничего страшного, — буркнула она. — Территория маленькая, теснишься тут, как мышь в норке. Надо было квартиру побольше покупать, если на семью рассчитывали.
Я выпрямилась, сжимая в руке мокрое бумажное полотенце.
— Мы не рассчитывали на такую семью, — тихо, но чётко сказала я. — Мы рассчитывали жить вдвоём.
В кухне на миг воцарилась тишина. Даже Ольга оторвалась от телефона. Анна Петровна медленно поставила кастрюлю на стол и обернулась ко мне. Её глаза сузились.
— Жить вдвоём — это эгоизм, — произнесла она ледяным тоном. — Семья — это когда все вместе. Когда старшим помогают, младших опекают. А ты видимо, другого понятия о семье придерживаешься.
— Мама, — послышался с порога голос Дениса. Он вернулся с мусором и замер, чувствуя напряжение.
— Я придерживаюсь понятия о том, что в своём доме я должна иметь право решать, когда и что готовить, — не сдавалась я, чувствуя, как дрожь поднимается от колен к рукам. — И чья собака будет ходить по моей кухне. И кто будет пользоваться моими вещами.
— Твоими вещами? — свекровь сняла фартук и швырнула его на стул. — Это общий дом моего сына! И всё здесь общее! И относиться ко всему нужно бережно, а не так, как ты это делаешь.
Она резко подошла к шкафчику, где я хранила красивый фарфоровый сервиз, доставшийся от моей бабушки. Я почти не пользовалась им, берегла для особых случаев. Свекровь распахнула дверцу.
— Вот, к примеру! Стоит тут мёртвым грузом, пыль собирает! А для праздника самое то. Мы сегодня будем сервировать стол по-человечески. Ольга, помоги достать.
— Не трогайте! — крикнула я, но было уже поздно.
Ольга лениво поднялась и начала выгружать тарелки на стол. Я наблюдала, как чужие руки снимают с полок хрупкие, почти прозрачные блюдца с нежно-голубыми незабудками по краю. Свекровь полезла в другой шкаф, где стояли мои повседневные наборы.
— А эту твою яркую посуду мы уберём. Не для праздника. — Она стала вытаскивать мои любимые жёлтые тарелки, кружки с подсолнухами, и грубо складывать их в картонную коробку из-под овощей. Моя кухня, моя посуда, моё право выбора — всё разбиралось и упаковывалось без моего согласия.
— Куда вы это? — прошептала я.
— В кладовку на время. Освободим место для нормального, — ответила свекровь, не оборачиваясь.
Я не выдержала. Я шагнула вперёд и взял со стола одну из своих жёлтых кружек.
— Положите это обратно. Я не разрешаю вам перебирать мои вещи.
В этот момент Ольга, неловко повернувшись, задела локтем чайник, стоявший на столе. Он с грохотом упал на пол. Фарфоровый свисток отлетел в сторону и разбился о ножку стула. Маленькие белые осколки рассыпались по полу. Наступила мёртвая тишина.
Это был не просто чайник. Это была скороварка-пароварка, дорогая, умная, подарок от моей мамы на новоселье. Мама долго копила на неё, зная, что я мечтаю о такой. И теперь от неё остался помятый корпус и осколки.
Я опустилась на колени, не в силах оторвать глаз от осколков. В голове пронеслись слова мамы: «Чтобы у моей дочки всегда была лёгкая паровая курочка, даже когда очень устала».
— Ой, ёлки-иголки! — первая нарушила тишину Ольга. — Ну, кто его так поставил! Он же на самом краю был! Нечаянно. Извини, Алис.
«Нечаянно». «Извини». Эти слова повисли в воздухе, пустые и ничего не значащие.
Свекровь тяжело вздохнула.
— Ну вот. Ничего беречь не умеем. Дорогущую вещь разбили. Ну, что уж теперь. Дениска, принеси веник и совок, убери, а то поранится кто-нибудь.
Денис молча повиновался. Он подошёл, стал сметать осколки. Он даже не посмотрел на меня. Я поднялась с пола. В глазах стояли слёзы ярости и горя, но я не позволила им пролиться.
— Это был подарок моей мамы, — сказала я хрипло. — Единственная дорогая вещь на этой кухне.
— Ну, бывает, — отозвалась свекровь, уже снова повернувшись к плите. — Нечего было ставить на проходное место. Урок тебе на будущее. Иди уже картошку чисть, время-то идёт.
Я посмотрела на Дениса. Он сосредоточенно сметал последние осколки в совок, смотрел в пол. Он не вступился. Не сказал ни слова. В этот момент я поняла окончательно и бесповоротно: на этой войне я одна. В своём же доме.
Я повернулась и вышла из кухни. Мне нужно было воздуха. Я прошла в гостиную, где на диване, развалясь, лежал Игорь и смотрел телевизор. Кузя грыз мой диванный плед. Я не останавливалась. Я вышла на балкон, втиснувшись в узкое пространство между ящиком, где у нас хранился старый хлам, и сушилкой для белья.
Холодный декабрьский воздух обжёг лёгкие. Я заглотила его с жадностью, стараясь подавить подкатывающую тошноту. За стеклом, в кухне, виднелась спина свекрови. Слышались голоса. Я прикрыла дверь, оставив маленькую щель. И услышала:
— Ну и нервы у твоей, Денис, — это был голос Ольги. — Из-за какого-то чайника истерику закатила. Чувствуется, что без родни жили, избаловались. Забыли, что такое большая семья.
— Она просто… ценит вещи, — неуверенно прозвучал голос мужа.
— Ценит, — фыркнула свекровь. — Тут не вещи ценить надо, а людей. А она смотрит на нас, как на тараканов, которые в её идеальном гнёздышке завелись.
— Мам…
— Ничего, сынок. Пройдёт. Надо человека к порядку приучать. Она поймёт, что жить надо для семьи, а не для своих красивых тарелочек. А то тут такая духота в этой её идеальной квартирке… Но зато нам, родным, бесплатно пожить можно, город посмотреть.
Я прижалась лбом к ледяному стеклу балконной двери. Холод проникал внутрь, но не мог остудить жгучего стыда и унижения. «Тараканы». «Бесплатно пожить». Так вот что они на самом деле думают.
Внизу, во дворе, смеялись дети, лепили снеговика. Где-то далеко били куранты по радио — репетиция перед ночью. А я стояла, зажатая на балконе собственной квартиры, и слушала, как на моей кухне посторонние люди спокойно, буднично решают, что мне «нужно понять» и «к порядку приучиться».
Я разжала онемевшие пальцы. В руке я всё ещё сжимала ту самую жёлтую кружку с подсолнухом. Единственную вещь, которую мне удалось отстоять. Я посмотрела на неё. Яркая, тёплая, жизнерадостная. Совершенно чужая теперь в этом доме, наполненном запахом чужого борща и звуками чужих голосов.
Вечер тридцать первого декабря медленно опускался на город, густой и непрозрачный, как сизый дым от праздничных костров. Внутри квартиры свет был ярок и беспощаден — свекровь распорядилась включить всю основную подсветку, выключив мои любимые торшеры и гирлянды, которые создавали уют. Теперь комната напоминала операционную или зал ожидания на вокзале.
Стол, накрытый в гостиной, ломился. Но это было не то изобилие, которое радует глаз. Это была тяжёлая, грубая атака на желудки. Миски с салатами, глубокие, как котлованы, тарелки с нарезанной колбасой и сыром, селёдка под шубой, занимающая полстола. Мой изящный фарфоровый сервиз с незабудками, извлечённый и отмытый свекровью, выглядел нелепо и жалко рядом с этими пищевыми монолитами. Казалось, его вот-вот раздавят.
К семи часам начали собираться остальные. Прибыли дядя Володя, брат отца Дениса, с тётей Галиной — молчаливой, усталой женщиной, которая сразу присела на краешек стула, словно стараясь занять как можно меньше места. Затем явились родители свекрови, дед Николай и баба Зина, которые, переступив порог, тут же устроились на диване и замерли, наблюдая за суетой испытующими, немного потухшими глазами. Воздух становился густым, спёртым от смешения запахов еды, парфюма, мокрой собачьей шерсти и просто дыхания полутора десятков людей.
Я пыталась быть невидимой. Я отошла к окну, делая вид, что поправляю штору. На улице было тихо и морозно. В окнах напротив мигали разноцветные огни, виднелись силуэты людей у накрытых столов. Там были свои миры, свои истории. А здесь, в этом аквариуме под ярким светом, разворачивалось моё личное, сюрреалистическое кино.
— Ну что, всех на месте? — громко спросила Анна Петровна, оглядывая своё царство. — Тогда начинаем! Дениска, разливай! Мужикам — покрепче, нам с девчонками — полусладенького. Детишкам — сок. Алиса, чего стоишь? Подноси-подноси!
Я механически взяла поднос с бокалами и стала обходить гостей. Дядя Володя, уже явно выпивший для настроения, шлёпнул меня по бедру, отпуская шутку:
— Наша невестка-красавица! Хозяйка! Хорошо устроились, молодцы! Только тесновато, конечно. Надо было ипотеку побольше брать, раз уж брали!
— Спасибо, — пробормотала я, отстраняясь.
Тётя Галя взяла бокал с вином, её пальцы дрожали. Она не смотрела ни на кого.
— Спасибо, милая.
Когда все были снабжены выпивкой, свекровь взяла слово. Она встала, её лицо было торжественным и властным.
— Ну, дорогие мои! Собираемся все вместе не так часто! Хорошо, что Дениска с Алисой нам такую возможность предоставили! Выпьем за семью! За то, чтобы держались вместе, не разбредались! Чтобы старших уважали и слушались!
Все дружно выпили. Я сделала маленький глоток. Вино было кислым и противным. Денис, стоявший рядом, осушил свой бокал до дна и сразу же потянулся за бутылкой.
Праздник, если это можно было так назвать, начал набирать обороты. Голоса становились громче, смех — резче и неестественнее. Стёпа и его двоюродная сестрёнка Леночка, дочь других родственников, носились между стульями и взрослыми ногами с дикими воплями. Кузя, возбуждённый всеобщим ажиотажем, бегал за ними, громко топая лапами и пуская слюни.
— Дети, осторожно! — крикнула я, когда Леночка чуть не зацепила скатерть.
— Ой, отпусти ты их! — отмахнулась от меня её мама, весёлая, раскрасневшаяся женщина. — Праздник же! Пусть бегают!
Я отошла. Я больше не была хозяйкой. Я была обслуживающим персоналом на своей же кухне. Свекровь и Ольга командовали процессом подачи и разогрева, а мне оставалось мыть посуду, чтобы освобождать место для новой порции грязных тарелок. Я стояла у раковины, в руках — жирная тарелка с остатками оливье. Я смотрела на струю горячей воды и думала, что с радостью поменялась бы местами с этой тарелкой. Её просто вымоют.
Внезапно из гостиной раздался душераздирающий детский рёв. Я вытерла руки и вышла. Стёпа сидел на полу посреди комнаты и заливался криком. Рядом валялась разбитая хрустальная ваза для фруктов — не моя, привезённая свекровью, но от этого не легче.
— Он её! — всхлипывая, показывал пальцем на Кузю мальчик. — Он толкнул!
Собака виновато поскуливала в углу.
— Ничего страшного, ничего страшного! — Ольга уже была рядом, подхватывая сына. — Осколки, главное, не порезался! Вазочка-то ерундовая была, советская ещё. Алиса, веник, будь добра!
Я принесла веник. Пока я подметала осколки, мимо прошёл Денис с бутылкой. Он был уже сильно навеселе, его глаза стали мутными.
— Всё нормально? — пробурчал он, даже не глядя на меня.
— Замечательно, — сквозь зубы ответила я.
— Не надо сарказма, — он отмахнулся и пошёл доливать дяде Володе.
К десяти вечера атмосфера стала невыносимой. Дым от сигарет деда Николая, курившего на балконе, тянуло в комнату. На полу появились первые пятна — пролитый сок, упавший кусок селёдки. Моя светлая обивка дивана теперь украшалась отпечатками жирных пальцев. Дядя Володя, окончательно разойдясь, уселся рядом со мной, когда я на секунду присела отдохнуть.
— Ты вот, Аллочка, послушай меня, старого, — начал он, пахну перегаром и чем-то едким. — Вы с Денисом молодые, перспективные. Но вот квартира… Маленькая. Ошибка. Надо было в ипотеку двушку в спальном районе брать, подешевле, но просторнее. А вы взяли тут, в центре, эту клетушку за бешеные деньги. А сейчас, я слышал, ипотечные каникулы отменяют. Вот и думайте.
— Мы не думаем об этом, — сухо ответила я, пытаясь встать.
— Надо думать! — он ткнул пальцем в воздух. — Я тебе как родной говорю! И детей заводить пора, а не в самолёты деньги на отпуска переводить! — Он явно видел фотографии нашего путешествия в Италию, висевшие на стене.
Я встала и ушла, оставив его говорить со стулом. Меня трясло от бессильной злости. Это было хуже, чем открытая агрессия. Это было это панибратское, сладковато-ядовитое «мы же родня, мы тебе добра желаем».
Бой курантов застал меня на кухне. Я мыла очередную сковородку с пригоревшим жиром. Громкий, торжественный бой из телевизора, крики «Ура!», звон бокалов — всё это донеслось из гостиной. Никто не позвал меня. Я стояла у раковины, в руках — скользкая губка, и смотрела в чёрное окно, в котором отражалась моя бледная, измождённая дура с тёмными кругами под глазами. «С новым годом, Алиса, — прошептала я своему отражению. — С новым адом».
Я не выпила ни капли шампанского. Когда я наконец вышла, все уже вовсю праздновали. Денис, красный, потный, обнимал за плечи дядю Володю и что-то кричал. На светлом ковре возле стола алело большое винное пятно. Кто-то пролил красное. Моя мама дарила этот ковёр на новоселье.
Я просто остановилась и смотрела на это пятно. Оно расплывалось, как кровь из раны. В этот момент свекровь, сияющая, довольная, подняла руку, требуя внимания.
— Тишина, тишина! Я хочу сказать! — постепенно все стихли, повернулись к ней. — Я хочу поблагодарить наших дорогих хозяев за тёплый приём! — Она сделала театральную паузу. — И сообщить, что мы с отцом, а также Ольга с Игорем и детьми, решили не разлучаться так быстро! Мы остаёмся ещё на недельку! Чтобы как следует отдохнуть после праздничных хлопот, помочь вам с уборкой и просто побыть вместе! Раз уж собрались!
В гостиной повисло молчание. Не радостное, а ошарашенное. Даже родня, казалось, не ожидала такого. Первой опомнилась Ольга.
— Да, мы подумали — зачем сразу в дорогу? Ребёнок устал, мы устали. А тут так мило! Правда, Алиса?
Все взгляды устремились на меня. Десятки глаз. В них читалось ожидание, любопытство, а у некоторых — едва уловимая усмешка. Я искала глаза Дениса. Он стоял, опустив голову, изучая узор на паркете. Он знал. Он, блин, знал и снова промолчал.
Свекровь смотрела на меня победным, выжидающим взглядом. Это был её триумф. Окончательная оккупация территории. Она проверяла, сломлюсь ли я сейчас, начну ли кричать, плакать. Я чувствовала, как всё внутри меня леденеет. Гнев, отчаяние, унижение — всё это спрессовалось в одну твёрдую, холодную глыбу у меня в груди.
Я медленно подняла глаза и встретилась с её взглядом.
— Как удобно, — сказала я совершенно ровным, безжизненным тоном. — Значит, будем продолжать.
Я больше не ждала никакой реакции от мужа. Я повернулась и пошла обратно на кухню, к своей раковине, к своей грязной посуде. За моей спиной раздался сдержанный смешок, чей-то возглас: «Ну, за гостеприимство!», и праздник, словно набрав второе дыхание, возобновился с новой силой.
Но для меня он уже закончился. В голове, с чёткостью боя кремлёвских курантов, отбивала такт одна единственная мысль: «Они не уйдут. Они никогда не уйдут сами. Значит, их нужно заставить. Но как?»
А из гостиной доносился хриплый, пьяный голос дяди Володи, дававшего кому-то новые советы по жизни.
Наступившее утро первого января было серым, тяжёлым и невероятно тихим. Тишина эта была особого рода — густая, виноватая, как после катастрофы. Она давила на уши, прерываясь лишь храпом из детской, где спали Ольга с семьёй, и тяжёлым дыханием свекрови с мужем, расположившихся в гостиной на раскладушках.
Я лежала рядом с Денисом, спиной к нему, и смотрела в стену. Мы не спали. Оба. Между нами лежала невидимая стена толщиной в целую вселенную невысказанного. Разрушенный праздник. Сломанные вещи. Потерянное доверие. И это чудовищное объявление о продлении оккупации ещё на неделю.
Я чувствовала, как его тело напряжено. Он тоже не мог уснуть. Совесть, что ли, заела? Или просто похмелье? Мне было уже всё равно.
— Ты знал, — сказала я в тишину. Не спросила. Констатировала. Голос мой звучал хрипло от усталости и слёз, которые я не позволила себе пролить ночью.
Он вздохнул. Длинно и тяжело.
— Мама сказала вчера днём… Мимоходом. Что, мол, может, задержимся. Я не думал, что она всерьёз, — он солгал. Я слышала это по фальши в его голосе. Он знал. Он просто надеялся, что пронесёт, что я как-нибудь проглочу.
— Ты не думал, — повторила я без эмоций. — Как ты не думал, когда они пригласили сюда пятнадцать человек. Как не думал, когда твоя сестра разбила мамин чайник. Ты никогда не думаешь, Денис. Ты просто позволяешь. Позволяешь им делать с нашим домом, с нашей жизнью всё, что они хотят.
— Они же родня! — его голос сорвался на шёпот, но в нём пробивалось раздражение. — Что я могу сделать? Объявить им войну? Выгнать свою мать, сестру, племянника на улицу первого января?
— Это НАШ дом! — я резко перевернулась к нему. В полумраке я видела лишь смутные очертания его лица. — Наш общий! И чтобы принять такое решение, нужно спросить нас ОБОИХ! А не просто ставить перед фактом! Твоя мать ведёт себя здесь, как хозяин, а я — как прислуга, которой ещё и недовольны! Ты это видишь?
— Она просто хочет помочь! Собрать семью! Ты всё драматизируешь! — он поднялся на локоть, и теперь в его голосе зазвучали знакомые нотки — те самые, которые он использовал, когда хотел замять конфликт, сделав виноватой меня. — Ну да, немного навязчиво. Ну, Ольга неаккуратная. Но это же мелочи! Нельзя из-за мелочей разрушать отношения!
— Мелочи? — я села на кровати. Во мне всё кипело. — Разбитая память о моей маме — это мелочь? Пятно от красного вина на мамином ковре — мелочь? То, что твой дядя лезет в наши финансовые дела, а твоя племянница орет так, что голова раскалывается, — мелочи? Для тебя, наверное, да. Потому что это не твои вещи. Не твои нервы. Не твоё личное пространство, которое топчут. Ты просто прячешься за моей спиной и делаешь вид, что всё нормально!
— Я не прячусь! — он тоже сел, его голос стал громче. В соседней комнате кто-то крякнул во сне. Мы оба автоматически понизили тон, но напряжение от этого только сгустилось. — Я пытаюсь сохранить мир! Ты хочешь, чтобы я устроил скандал со своей матерью? Чтобы она потом год не разговаривала? Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы ты был мужем! — выдохнула я, и голос мой дрогнул. — Я хочу, чтобы ты защищал наш дом, наше совместное решение, МЕНЯ! А ты защищаешь только своё спокойствие и свою репутацию «хорошего сына». Ты предал меня, Денис. Молча. Тихо. Просто позволив этому всему случиться.
Он замолчал. Слова «ты предал меня» повисли в воздухе, как приговор. Он отвёл взгляд.
— Это слишком громко сказано, — пробормотал он. — Никто никого не предавал. Просто… разные взгляды на семью.
— Да, — холодно согласилась я. — Для тебя семья — это твоя мама, твоя сестра, твой дядя Володя. А я так, приложение. Жена, которая должна терпеть, улыбаться и мыть посуду после всех. Я так больше не могу.
— Что это значит? — в его голосе мелькнула тревога.
— Это значит, что я не собираюсь неделю жить в этом бедламе. Это значит, что сегодня же мы скажем твоей маме, что они все уезжают завтра утром. Все. До единого.
Он смотрел на меня с ужасом, будто я предложила поджечь дом.
— Ты с ума сошла? Первого января? Это невозможно! Это будет скандал на всю жизнь!
— А то, что происходит сейчас, — это не скандал? — я встала с кровати и накинула халат. — Только скандал тихий, где кричу и страдаю одна. Нет, дорогой. Хватит. Или ты идёшь с ними говорить, или я иду. Но они уезжают.
— Алиса, подожди… — он протянул ко мне руку, но я отшатнулась. — Давай обсудим спокойно…
— Обсуждать уже поздно! Обсуждать надо было, когда она звонила и «информировала» о своих планах! Сейчас время действовать. Ты со мной?
Он не ответил. Он сидел на краю кровати, опустив голову в руки. Его поза, его молчание были красноречивее любых слов. Он не с нами. Он — с ними. Просто ему не хватает духу сказать это прямо.
— Я так и думала, — прошептала я. Больше не было злости. Была пустота и ледяное, окончательное понимание. — Значит, я одна.
Я вышла из спальни, тихо закрыв дверь. В гостиной пахло перегаром, вчерашним салатом и спящими людьми. Свекровь похрапывала на раскладушке. Я прошла на кухню, чтобы налить воды. Мои руки тряслись.
И тут я заметила движение в коридоре. Тень. Кто-то стоял у двери в спальню. Я замерла. Из полумрака вышла Ольга. Она была в моём халате. В моём новом, шёлковом, тёмно-синем халате, который я купила перед Новым годом и ещё ни разу не надевала. Он висел в глубине моего шкафа.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Она первая опомнилась, но даже не смутилась. Лишь слегка пожала плечами.
— Ты не спишь? — спросила она шёпотом. — А мы с Игорем поссорились, я в ванную шла. Замерзла. Взяла первое, что висело на твоей двери. Не возражаешь?
Я не могла вымолвить ни слова. Я смотрела на свой халат на её плечах. На то, как он обтягивает её полную фигуру, как пояс едва сходится. На то, как она относилась к нему — не как к чужой, бережно хранимой вещи, а как к тряпке, которую можно взять без спроса.
— Сними, — наконец выдавила я. — Сними мой халат.
— Ой, ну что ты опять, — она закатила глаза. — Из-за какой-то одежды. Отдадим в химчистку, если что.
— СНИМИ. СЕЙЧАС ЖЕ.
Мой шёпот был настолько звенящим и страшным, что она на мгновение опешила. Потом, нехотя, скинула халат с плеч и бросила его на стул.
— На, держи свою драгоценность. Успокойся.
Она прошла мимо меня в ванную, хлопнув дверью. Я подошла к стулу, взяла халат. От него пахло чужим дешёвым гелем для душа и потом. Моя красивая, новая вещь была осквернена. Обработана в химчистке? Даже если она вернёт ему прежний вид, я уже никогда не надену его. Он навсегда будет пахнуть этим вторжением.
Я стояла, прижимая к груди шёлковую ткань, и понимала, что это — последняя капля. Та самая, что переполняет чашу. Они не уважают ровным счётом ничего. Ни мои вещи, ни мои чувства, ни мои границы. Для них я — не человек. Я — ресурс. Удобная квартира, бесплатная гостиница, поставщик бытовых услуг.
Из спальни вышел Денис. Он был одет. Лицо его было серым, глаза бегали.
— Я слышал, — начал он. — Ольга просто…
— Заткнись, — прервала я его тихо. — Просто заткнись. Иди к своей семье. А у меня есть дела.
— Что ты собираешься делать? — в его голосе зазвучала паника.
Я посмотрела на него. На этого мужчину, которого я любила. Которого считала своей опорой. И в душе моей что-то окончательно переломилось, окаменело.
— Я собираюсь вернуть себе свой дом, — сказала я абсолютно спокойно. — Поскольку мой муж на это не способен, я сделаю это сама. А теперь отойди. Ты мне мешаешь.
Я прошла мимо него, не глядя. Взяла свой телефон на кухне и закрылась в ванной, куда только что ушла Ольга. Я села на крышку унитаза и уставилась на экран. Нужен был план. Нужно было оружие. Голая просьба, истерика, скандал — не сработают. Со свекровью это только разгорится.
Я листала контакты, ничего не видя. Потом мои пальцы сами нашли нужное имя. Марина. Подруга с института. Умная, резкая, работающая юристом в сфере жилищного права. Мы редко виделись, но иногда переписывались. Сейчас был час отчаяния.
Я набрала её номер, не веря, что она ответит в праздничный день. Но она ответила на третьем гудке.
— Алло? Алиса? С новым годом, что случилось? — её голос был бодрым, но настороженным. Она услышала что-то в моём дыхании.
— Марин, прости, что отрываю… — мой голос снова задрожал, но теперь уже не от злости, а от облегчения, что я наконец-то говорю с кем-то, кто на моей стороне. — У меня тут… оккупация.
Я вкратце, сжав зубы, описала ситуацию: родственники мужа, самоуправство, сломанные вещи, объявление о недельном визите, полное бездействие Дениса.
— То есть они живут у вас против твоего согласия? — уточнила Марина. Её голос стал профессиональным, острым.
— Да. Я не давала согласия на их приезд и проживание. Меня просто поставили перед фактом.
— А Денис?
— Он… он не против. Он говорит, «потерпи».
— Понятно, — в голосе Марины послышалось лёгкое презрение. — Ну, слушай, Ась. Запоминай, а лучше записывай. Твоя квартира в совместной собственности?
— Да. Ипотечная, но мы оба собственники.
— Отлично. Это ключевой момент. Для вселения третьих лиц, даже на временное проживание, требуется согласие ВСЕХ собственников. Неполучение твоего согласия — уже нарушение. Ты можешь потребовать их немедленного выселения. А если они откажутся — вызывать полицию. По статье о нарушении права пользования жилым помещением. Они не члены твоей семьи, не прописаны. Они просто гости, которые злоупотребляют гостеприимством. И гости, кстати, которые уже нанесли материальный ущерб — разбили вещи, испортили мебель. Это тоже фиксируй.
У меня в голове прояснялось. Слова «согласие всех собственников», «полиция», «материальный ущерб» звучали как мантра, как заклинание, возвращающее чувство контроля.
— Но… вызов полиции… Это же ужасный скандал, — машинально сказала я.
— А то, что происходит сейчас, — не скандал? — точно так же, как я час назад, парировала Марина. — Ты выбираешь: один громкий скандал, после которого у тебя будет чистый дом и, возможно, испорченные отношения с этими людьми. Или тихий, ежедневный ад на неделю, после которого у тебя не будет ни дома, ни нервов, ни, вполне возможно, мужа. Твоё право. Но знай: ты на своей территории. Закон на твоей стороне. Просто перестань бояться.
Мы поговорили ещё несколько минут. Она дала мне конкретные формулировки, на что ссылаться. Я благодарила её, голос снова дрожал, но теперь от надежды.
— Держись, — сказала Марина на прощание. — И помни: они рассчитывают, что ты струсишь. Не дай им этого.
Я положила телефон. Посмотрела на своё отражение в зеркале. Измученное лицо, синяки под глазами. Но в глазах появилась искра. Не злости. Решимости. У меня появилось оружие. Закон.
Я вышла из ванной. В коридоре столкнулась с Денисом. Он, видимо, всё это время стоял тут.
— С кем это ты там шепталась? — спросил он подозрительно.
— С адвокатом, — холодно ответила я и прошла на кухню, чтобы приготовить кофе. Настоящий, в своей турке. На своей кухне. В своём доме.
Он не последовал за мной. Я слышала, как он зашёл в гостиную, где начала пробуждаться его семья. Раздался сонный голос свекрови:
— Сынок, а где наша невестка? Пусть согреет молочка для Стёпы, он проснулся.
Я налила себе кофе, села за кухонный стол, который ещё не успели загадить, и сделала первый глоток. Горький, крепкий, вкусный. Вкус сопротивления.
Война только начиналась. Но теперь я знала, где находится кнопка ядерной кнопки. И была готова на неё нажать.
День первого января тянулся бесконечно. После разговора с Мариной внутри меня поселилось холодное, сосредоточенное спокойствие. Я перестала метаться. Перестала пытаться угодить или хотя бы не раздражать. Я просто существовала в своём доме, как призрак, наблюдающий за происходящим со стороны. Это, кажется, начало беспокоить свекровь. Ей нужна была реакция — слёзы, скандал, оправдания. Моё ледяное спокойствие было для неё непонятно и потому раздражало.
Она пыталась втянуть меня в привычный круговорот «помощи».
— Алиса, не видишь, что ли, мусорное ведро переполнено? Вчерашний праздник, столько отходов. Вынеси, — сказала она утром, указывая взглядом на пакет, из которого действительно виднелись горы объедков.
— Денис вынесет, — равнодушно ответила я, не отрываясь от книги, которую пыталась читать в углу дивана. — Или Игорь. Или вы сами. Я занята.
Свекровь на мгновение опешила, затем губы её сложились в тонкую, неодобрительную ниточку. Она ничего не сказала, но взгляд её стал пристальнее, изучающее.
К полудню квартира выглядела как после нашествия варваров. Повсюду валялись следы вчерашнего пира: смятые салфетки, пустые бутылки из-под сладкой воды, блестки от хлопушек. На полу в гостиной всё ещё красовалось винное пятно. Дети сновали под ногами. Кузя, оставленный без присмотра, нашёл где-то кусок колбасы и теперь с аппетитом чавкал, растянувшись прямо на моём светлом ковре.
Я видела, как свекровь оглядывала эту картину. Но не с раскаянием или желанием навести порядок. Нет. Её взгляд был взглядом полководца, оценивающего захваченную территорию, которая требует обустройства. И она принялась за обустройство.
Сначала она просто переставила вазу на телевизоре. Потом передвинула торшер. Потом решила, что диван стоит «неправильно» и велела Денису и Игорю сдвинуть его. Они, покорные, зашаркали ногами, волоча мебель по паркету, оставляя царапины.
Я молча наблюдала, продолжая читать одну и ту же страницу в двадцатый раз. Пусть двигают. Потом верну на место.
Но затем Анна Петровна подошла к книжным полкам. Не к тем, где стояли книги Дениса и мои современные романы, а к нижней, заветной полке. Там, в коробках и старых шкатулках, хранилось моё «прошлое»: папки с университетскими работами, альбомы с детскими фотографиями, письма от школьной подруги, с которой мы уже много лет не общались, но память была дорога, несколько потрёпанных, зачитанных до дыр книг из детства. Вещи, не имеющие материальной ценности, но бесценные для меня.
— Что это тут за хлам? — громко, чтобы все слышали, спросила свекровь. — Место занимает. Надо прибраться как следует.
— Не трогайте, пожалуйста, — сказала я, закрывая книгу. Голос был ровным, но в нём прозвучала сталь.
Она обернулась, подняв бровь.
— Чего не трогать? Пыльные коробки? Давно пора выкинуть. Места и так мало, а тут какая-то макулатура.
— Это не макулатура. Это мои личные вещи. И вы не будете их трогать.
В комнате притихли. Даже дети на секунду замерли, почуяв напряжение. Ольга перестала листать телефон. Денис замер у дивана, держа его за один край.
— Личные вещи, — медленно проговорила свекровь, как бы пробуя это сочетание на вкус. — В общем доме моего сына. Какие могут быть личные вещи? Всё общее должно быть. И всё должно быть в порядке, а не валяться, как на помойке.
Она наклонилась и вытащила одну из картонных коробок. Та была не очень тяжёлой. Она поставила её на пол и открыла крышку. Я вскочила с дивана.
— Положите на место!
Но она уже запустила руку внутрь. Она вытащила пачку писем, перевязанную ленточкой, полистала конверты с детскими рисунками.
— Ой, смотри-ка, любовная переписка, — с фальшивым смешком сказала она. — Денис, глянь, у твоей жены тайны от тебя.
— Мама, перестань, — слабо пробурчал Денис, но не сделал ни шага, чтобы остановить её.
Потом её пальцы наткнулись на старую мягкую игрушку — потрёпанного зайца, с которым я не расставалась в детстве. Она вытащила его, держа за одно ухо с выражением брезгливого любопытства.
— И это тоже хранить? Тряпка старая, пылесборник. И пахнет… затхлостью.
В этот момент во мне что-то сорвалось. Это было не просто вторжение в пространство. Это было надругательство над самой интимной частью моей жизни, над воспоминаниями, которые составляли меня. Я подошла к ней вплотную и выхватила зайца из её рук.
— Я сказала — не трогайте. Отойдите от моих вещей.
Наши взгляды встретились. В её глазах я увидела не просто непонимание или раздражение. Я увидела вызов. И холодную, расчётливую решимость сломать моё сопротивление.
— Твои вещи? — тихо, но так, чтобы слышали все, повторила она. — Ты ошибаешься, милая. Это дом моего сына. Он здесь хозяин. Он собственник. А ты… — она сделала театральную паузу, оглядела меня с ног до головы, — ты здесь временно прописана. Гость, которого пустили пожить. И гости должны знать своё место и не указывать хозяевам, что можно выкинуть, а что нет.
В комнате повисла мёртвая тишина. Даже Кузя перестал жевать. Я слышала, как у меня в ушах застучал пульс. Я обвела взглядом комнату. Ольга смотрела на меня с едва скрываемым торжеством. Игорь уставился в пол. Дети замерли, широко раскрыв глаза. Денис стоял, опустив голову, его лицо было багровым от стыда и бессилия. Он не сказал ни слова.
Все эти дни — унижение, злость, отчаяние — сконцентрировались в одну точку. И эта точка была холодной, как лёд. Я не закричала. Я даже не повысила голос.
— Повторите, — сказала я очень чётко, глядя прямо в глаза свекрови. — Что вы только что сказали?
Она не испугалась. Она приняла мой вызов.
— Я сказала, что это дом моего сына. Он тут хозяин. А ты временно прописана. Или тебе перевести на более понятный язык?
Я медленно перевела взгляд на Дениса.
— Это и твоё мнение, Денис? Что ты здесь хозяин, а я временно прописана? Что твоя мать имеет право перебирать и выкидывать мои личные вещи в доме, за который мы с тобой платим пополам вот уже три года?
Он поднял на меня глаза. В них было мучение. Он искал выход, лазейку, чтобы угодить обеим, чтобы сгладить. Но выхода не было. Нужно было выбирать.
— Мама, ну зачем ты так… — начал он жалобно, обращаясь к свекрови.
— Я спрашиваю тебя, а не её! — мой голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Ты согласен с её словами? Да или нет?
Он замолчал. Глота́л воздух, как рыба на берегу. Его молчание было громче любого крика. Оно было ответом. Оно было предательством, окончательным и бесповоротным. Он не встал на мою сторону. Он предпочёл отмолчаться, спрятаться, как всегда.
Я почувствовала, как что-то окончательно рвётся у меня внутри. Какая-то последняя нить, которая ещё связывала меня с этим человеком, с этой семьёй, с этой жизнью. Боль ушла. Осталась лишь пустота и ясность, кристальная и безжалостная.
Я повернулась к свекрови. Я улыбнулась. Это была странная, неживая улыбка, от которой ей, кажется, стало не по себе.
— Понятно, — сказала я тихо. — Всё предельно понятно. Благодарю за разъяснение моего статуса.
Я наклонилась, аккуратно сложила выпавшие из коробки письма, положила обратно зайца, закрыла крышку. Потом взяла коробку в руки и понесла её обратно на полку. Мои движения были медленными, точными, как у хирурга.
— Что ты делаешь? — спросила свекровь, сбитая с толку моей реакцией.
— Возвращаю свои вещи на место, — спокойно ответила я. — Поскольку я здесь всего лишь «временно прописанный гость», то, наверное, мне стоит начать собирать чемоданы. Чтобы не обременять хозяев своим присутствием.
Я увидела, как по лицу Анны Петровны впервые промелькнула тревога. Она ожидала слёз, истерики, сцены. Она была готова давить на чувство вины, на «семейные ценности». Она не была готова к этой ледяной, рациональной покорности. К тому, что её главное оружие — моральный прессинг — не сработало.
— Никто тебя выгонять не собирается! — сказала она уже менее уверенно. — Просто нужно понимать, кто в доме главный!
— О, я прекрасно поняла, — кивнула я. — В доме главный ваш сын. И его мать. А я — так, временное явление. Значит, временному явлению пора подумать о том, где ему быть постоянным.
Я прошла мимо них всех, держа спину прямо, и направилась в спальню. Я чувствовала их взгляды у себя на спине — растерянные, испуганные, злые.
В спальне я закрыла дверь. Не на ключ. Просто закрыла. Потом подошла к окну и уставилась на серое небо. Руки дрожали, но слёз не было. В голове, с неумолимой ясностью, стучала одна мысль: «Всё кончено. Брак кончен. Доверие убито. Теперь это просто вопрос времени и процедуры».
Но перед тем как заняться разрушением этого брака, нужно было решить вопрос с оккупацией. И теперь, после того как муж публично отказался быть моим союзником, я могла действовать без оглядки на него. У меня не осталось ничего, что нужно было бы беречь в этих отношениях. Только свой дом. И своё достоинство.
Из-за двери донёсся приглушённый, но яростный шёпот. Голос свекрови:
— Что это было? Что ты ей позволяешь? Она вообще забыла, кто она такая!
И слабый, виноватый голос Дениса:
— Мама, я не знаю… Она не такая… Ты слишком резко…
— Резко? Я открыла ей глаза! И ты должен был меня поддержать, а не стоять как пень!
Я прислонилась лбом к холодному стеклу. За стенами этой комнаты рухнул не только мой брак. Рухнула и иллюзия семьи у моих «родственников». Теперь они будут грызться между собой — мать, требующая поддержки, и сын, который слишком слаб, чтобы её дать. Но это уже не моя проблема.
Моя проблема была в том, чтобы выгнать их всех. И теперь, когда все карты были открыты и договориться по-хорошему уже не было никакой возможности, оставался один путь. Тот самый, о котором говорила Марина. Жесткий. Безкомпромиссный. Законный.
Я взяла телефон. Не для того чтобы звонить. Пока нет. Для того чтобы сфотографировать. Я вышла из спальни с каменным лицом. Они все ещё стояли в гостиной, обсуждая что-то напряжённым шёпотом. Они замолчали, когда я появилась.
Я не глядя на них, подняла телефон и сделала несколько снимков. Вид гостиной с пятном на ковре и разбросанным хламом. Вид кухни с горой немытой посуды. Сломанную ножку столика со следами собачьих зубов. Я делала это методично, как следователь на месте преступления.
— Что ты делаешь? — наконец спросила свекровь.
— Документирую, — ответила я, не отрываясь от экрана. — Материальный ущерб и санитарное состояние жилья после вашего визита. На всякий случай.
— Какой ущерб? Какое документирование? Ты угрожаешь нам? — её голос зазвенел.
— Я защищаю свою частную собственность, — поправила я её. — Временно прописанная, согласно вашей же формулировке, всё же имеет на это право. Или нет?
Она не нашлась что ответить. Она видела, что игра изменилась. Правила, которые она диктовала все эти дни — правила семейного давления и эмоционального шантажа — перестали работать. Я вышла на другую игровую площадку. Ту, где есть законы, статьи и доказательства.
Я закончила съёмку и направилась обратно в спальню.
— Куда ты? — уже почти крикнула она мне вслед.
— Буду звонить юристу, — бросила я через плечо. — Уточнять, как правильно составить заявление в полицию о выселении лиц, проживающих без согласия одного из собственников, и о возмещении материального ущерба. Вам, наверное, тоже стоит позвонить своему адвокату. Если он у вас есть.
Я закрыла дверь спальни. На этот раз щелчок замка прозвучал оглушительно громко. Это был звук границы, которую я наконец провела. Не между гостями и хозяйкой. Между мной и ними.
А в гостиной воцарилась паника. Я слышала, как свекровь зашепталась с Ольгой, как она приказала Денису: «Быстро, позвони Ивану Петровичу, нашему нотариусу, спроси, что это за бред она несёт!» Слышала растерянное бормотание Дениса.
Но это уже не имело значения. Война перешла в свою завершающую, самую беспощадную фазу. И на этот раз у меня было преимущество. Я знала, что делаю. А они — только боялись.
Тишина за дверью спальни длилась недолго. Сначала я слышала лишь сдавленные перешёптывания, похожие на шипение разбуженного улья. Но вскоре шёпот перерос в громкое, взволнованное обсуждение. Голоса накладывались друг на друга, срывались на повышенные тона, затем кто-то — вероятно, Денис — пытался их приглушить.
Я не включала свет. Сидела на краю кровати в полумраке, сжимая в ладонях телефон. Он был моим единственным оружием и якорем в этом внезапно обрушившемся мире. На экране горели сохранённые заметки — краткий конспект разговора с Мариной, ключевые фразы, статьи. «Согласие всех собственников». «Самовольное вселение». «Право требовать выселения». Каждое слово было кирпичиком в стене, которую я строила между собой и хаосом.
Через дверь доносились обрывки фраз:
—...она что, совсем спятила? Вызывать полицию?!
—Мама, успокойся, она просто...
—Просто ничего! Это угроза! На родню полицию!
—Анна, дай трубку, я позвоню Сергею Ивановичу, он в юридической консультации работает...
—А вы действительно вещи её трогали? Зачем?
Последний вопрос задал, кажется, Игорь. Его редко слышный, глуховатый голос выделился на общем фоне. Ответа я не расслышала.
Потом раздались шаги, приближающиеся к двери. Неплотный стук.
—Алиса? — это был Денис. Его голос звучал примирительно, заискивающе. — Выйди, пожалуйста. Давай поговорим по-хорошему. Мама немного погорячилась, ты же понимаешь...
Я не ответила. Я смотрела на отражение в тёмном экране телефона. На своё лицо — бледное, с плотно сжатыми губами. «Поговорим по-хорошему». Слишком поздно для хорошего разговора. Хорошие разговоры были до звонка тридцатого декабря. Теперь остались только факты и последствия.
— Алиса, ну выйди! Не делай из мухи слона! — его голос стал настойчивее, в нём зазвучало раздражение от моего неповиновения.
Я глубоко вдохнула, поднялась и открыла дверь. Я не вышла. Я просто стояла в проёме, глядя на него. Он стоял вплотную к двери, за его спиной, в гостиной, замерли все остальные. Родственники смотрели на меня как на опасное, непредсказуемое животное, которое неожиданно оскалилось.
— Я не делаю из мухи слона, — сказала я тихо, но чётко. — Я констатирую факт нарушения моих жилищных прав. И собираюсь эти права защищать. Всё очень просто.
— Какие права?! — из-за его плеча выдвинулась свекровь. Её лицо было багровым, глаза горели негодованием. — Ты в своём уме? Мы родственники! Мы в гостях!
— Вы вселились в жилое помещение без моего согласия, — произнесла я, словно зачитывая строку из протокола. — Квартира находится в нашей с Денисом совместной собственности. Для вселения третьих лиц, даже на временное проживание, требуется согласие обоих собственников. Моего согласия не было. Ваше проживание здесь является незаконным. Я имею полное право требовать вашего немедленного выселения.
Я произнесла это на одном дыхании. Слова, выученные за последний час, вышли наружу ровно, без дрожи. Я видела, как изменились их лица. Негодование начало замещаться чем-то другим. Непониманием. А затем — проблеском страха. Самой обычной, животной боязни перед чем-то непонятным и официальным.
Свекровь фыркнула, пытаясь вернуть себе утраченную позицию.
—Какое ещё согласие? Денис согласен! Сын мой согласен! Значит, всё законно!
—Нет, — я покачала головой. — Не значит. Закон требует согласия всех собственников. Не одного. И не большинства. Всех. В данном случае — нас двоих. Согласия второго собственника, то есть меня, не было. Следовательно, ваше нахождение здесь незаконно. Это не моё мнение. Это Жилищный кодекс, статья 35. Вы можете проверить.
В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другого качества — тяжёлая, давящая, полная невероятного напряжения. Ольга перестала даже делать вид, что листает телефон. Игорь уставился на меня с откровенным изумлением. Дети, почуяв неладное, притихли в углу.
Денис смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В них читался ужас. Не за меня. За себя. За тот чудовищный скандал, который надвигался на его привычный, удобный мирок.
—Алиса, ну что ты... Зачем эти статьи, кодексы... — забормотал он.
— Затем, что твоя мать, похоже, не понимает иного языка, — холодно отрезала я. — Она оперирует понятиями «хозяин», «временно прописанная», «должна знать своё место». Я предлагаю перейти на язык, который понятен всем — на язык закона. И закон говорит, что вы здесь незаконны. И что я могу для прекращения этого беззакония обратиться в полицию с заявлением. И они обязаны будут приехать и вас выселить. Незамедлительно.
Слово «полиция» прозвучало в комнате, как выстрел. Оно имело магический, устрашающий эффект. Бабушка Зина ахнула и перекрестилась. Дед Николай закашлял. Дядя Володя, который до этого хранил молчание, вдруг поднялся с кресла.
—Да вы что, девушка! Полицией родственников пугать! Да мы в суд на вас за клевету! За оскорбление!
Я медленно повернула голову в его сторону.
—Милости просим. Только сначала вам придётся объяснить суду, что вы делали в квартире, где не прописаны и на проживание в которой не имели письменного согласия одного из владельцев. А также, возможно, ответить за порчу имущества. У меня есть фотографии. И свидетели, — я кивнула в сторону Дениса, который побледнел ещё больше.
— Какая порча? Что ты выдумываешь! — взвизгнула Ольга.
—Сломанная ножка столика, — начала я перечислять, загибая пальцы. — Разбитая ваза. Разрушенная электрическая скороварка. Пятно от красного вина на ковре, который, вероятно, не отчистить. Санитарное состояние кухни и санузла, требующее профессиональной уборки после вашего проживания. Я думаю, сумма ущерба набежит приличная. Вы готовы её компенсировать? Или предпочитаете решить вопрос миром и просто уехать?
«Решить вопрос миром». Эти слова повисли в воздухе. Они были моей последней, формальной уступкой. Формальным жестом к «семейности». Но все в этой комнате понимали, что стоит за этими словами. Ультиматум.
Свекровя стояла, и я впервые видела, как её уверенность даёт трещину. Она смотрела на меня не с ненавистью даже, а с ошеломлённым пересмотром. Она просчитала всё — мою усталость, мое желание сохранить мир, слабость Дениса. Она не просчитала, что у меня хватит знаний и духу дойти до конца. До полиции, до суда, до публичного позора.
Она искала слабое место. Её взгляд упал на сына.
—Денис! Ну скажи же что-нибудь! Ты же хозяин! Ты разрешил нам быть здесь! Значит, она не права!
Все взгляды устремились на него.Он был, как на раскалённой сковороде. Он метнул взгляд на меня — в нём была мольба: «Остановись, не заставляй меня выбирать». Я смотрела на него безжалостно. Он уже сделал свой выбор утром. Молчанием.
— Мама... — он начал и закашлялся. — Закон... он, в общем-то... такой. Нужно согласие обоих...
—Что?! — её крик был полон настоящего, ледяного ужаса. Ужаса предательства. — Ты что, против нас? Ты её поддерживаешь в этом бреде?
—Я не против! Я просто говорю, что формально она... возможно... права...
Это была капитуляция. Медленная, трусливая, но капитуляция. Свекровь отшатнулась от него, как от прокажённого. На её лице отразилось полное крушение мира. Её сын, её опора, её «хозяин» в этом доме, не встал стеной за неё. Он испугался закона больше, чем её гнева.
Она обернулась ко мне. В её глазах уже не было презрения. Была ненависть. Чистая, беспримесная.
—Значит, так. Включаешь юридическую дурочку. Выставляешь родню, как бомжей. Унижаешь мужа. Добилась своего? Горда?
— Нет, — честно ответила я. — Я не горда. Мне стыдно. Стыдно, что для того чтобы меня просто услышали и перестали вытирать об меня ноги, мне пришлось угрожать полицией. Мне стыдно, что мой собственный муж не смог сказать одно простое слово — «нет» — три дня назад. Мне отвратительно от всего этого. Но если это единственный способ вернуть себе свой дом, я это сделаю. И сделаю до конца.
Я сделала шаг вперёд, в центр комнаты. Я больше не пряталась в дверном проёме.
—Поэтому вот моё предложение, и оно окончательное. Вы все собираете свои вещи и уезжаете. Сегодня. До вечера. Вы убираете за собой в тех помещениях, где жили. Я вызвана специалистов для оценки ущерба, но если вы уедете быстро и без сцен, я, возможно, ограничусь просто устной договорённостью о его возмещении в разумных пределах. В противном случае, — я снова подняла телефон, — следующая моя беседа будет с дежурным участковым. И я не уверена, что ему понравится новогодняя история о незаконном вселении и порче чужого имущества. Выбор за вами.
Я закончила. В горле пересохло. Я сложила руки, чтобы скрыть их дрожь, но голова была высоко поднята.
Первой сдалась Ольга. Её практичный, житейский ум быстро взвесил все «за» и «против». Скандал с полицией, возможный штраф, испорченная репутация — всё это перевесило удовольствие от «бесплатного отдыха».
—Игорь, — сказала она резко мужу. — Пошли собираться. Стёпа, иди в комнату, собери игрушки.
—Но мама...
—Быстро!
Игорь, не говоря ни слова, послушно поплёлся за ней. Их капитуляция стала сигналом. Дядя Володя что-то буркнул про «невоспитанную молодёжь», но взял свою жену под руку и начал собирать разбросанные вещи. Бабушка с дедом засуетились, закивали головами, словно боясь, что гнев обрушится и на них.
В центре комнаты остались только свекровь, её муж и Денис. Муж, тихий Владимир Иванович, впервые за всё время подошёл к жене и тихо сказал:
—Анна, поехали. Всё. Достаточно.
Она оттолкнула его руку.Она смотрела только на меня.
—Ты это запомни, — прошипела она так тихо, что, кажется, услышала только я. — Ты унизила меня в глазах семьи. Ты поссорила меня с сыном. Ты никогда не станешь своей. Никогда.
Я ничего не ответила. Что можно ответить на это? Она была права в одном — своей в этой семье я уже не стану. И не хочу.
Она резко развернулась и, не глядя на Дениса, пошла собирать свои вещи. Денис остался стоять посередине опустевшей, наполненной тяжёлым воздухом комнаты. Он смотрел на меня, и в его глазах было столько боли, растерянности и упрёка, что на секунду мне стало его жаль. Но только на секунду.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать.
—Не надо, Денис, — остановила я его. — Сейчас не надо слов. Помоги им собраться. Проводи. А потом... потом мы поговорим. Нам с тобой есть о чём поговорить.
Он кивнул, опустив голову, и пошёл помогать отцу застегивать чемоданы.
Я обернулась и пошла на кухню. Мне нужно было воды. И тишины. На кухне царил привычный уже бардак. Я машинально подошла к раковине, включила воду, умыла лицо. Холодная вода обожгла кожу. Я смотрела в окно. Во дворе дети лепили снеговика. Всё как вчера. Только мир перевернулся.
Со стороны гостиной доносился звук застёгивающихся молний, шагов, сдержанных команд. Приготовления к отступлению. Никаких прощальных тостов, объятий, обещаний вернуться. Только тяжёлые, поспешные сборы побеждённой армии.
Я взяла со стола ту самую жёлтую кружку с подсолнухом, наполнила её водой и сделала глоток. Держа её в руках, я вдруг осознала, что выиграла битву. Но война за мою жизнь, за мой брак, возможно, только начиналась. И следующее сражение предстояло с человеком, который должен был быть моим главным союзником, а стал молчаливым предателем.
Но сейчас это не имело значения. Сейчас важно было одно: они уезжают. Мой дом снова будет моим. Пусть разгромленным, опустошённым, с глубокими шрамами на стенах и в душе, но — моим.
И это было главное. Всё остальное я как-нибудь переживу.
Они уезжали тихо, быстро и без прощаний. Это было не похоже на расставание с родными — скорее на поспешную эвакуацию после внезапно проигранного сражения. Сумки и чемоданы, которые с таким шумом вносились два дня назад, теперь молча выносились в подъезд. Свекровь, не глядя ни на кого, закутанная в своё пальто, прошла мимо меня, ведя за руку молчаливого Стёпу. Ольга и Игорь, опустив глаза, проследовали за ней с ворохом пакетов. Дядя Володя что-то буркнул насчёт «ненормальной обстановки», но его голос звучал уже не как обвинение, а как оправдание перед самим собой. Последними, шаркая ногами, вышли дед с бабушкой, словно два старых, смущённых призрака.
Денис помогал всем отнести вещи вниз, к ждущим машинам. Я не вышла проводить. Я стояла у окна в гостиной, отодвинув край шторы, и смотрела, как в серых сумерках раннего январского вечера фигурки загружаются в автомобили. Не было объятий, не было махания руками. Двери захлопнулись, фары зажглись, и машины одна за другой растворились в потоке уличного движения, увозя с собой шум, запахи и ощущение чужого вторжения.
Когда хлопнула входная дверь и в квартире воцарилась полная, оглушительная тишина, я обернулась. Я была одна. Совершенно одна в разгромленном пространстве, которое когда-то было моим домом.
Тишина была не просто отсутствием звуков. Она была плотной, материальной, звонкой. Она давила на уши после многодневного гвалта. Я прислушивалась к ней, как к новому, незнакомому явлению. Ни детского крика, ни громкого голоса свекрови, ни тяжёлого дыхания собаки, ни грохота посуды. Только тихий гул города за окном и собственное, ещё учащённое дыхание.
Я медленно обошла квартиру, как командир, осматривающий поле боя после отступления врага. Картина была безрадостной.
Гостиная: диван стоял криво, с него свисал мой испачканный плед. На столе — оставшиеся пятна от варенья и засохшие крошки. На полу — то самое зловещее винное пятно, теперь уже въевшееся в светлую шерсть ковра. В углу валялась забытая машинка Стёпы. Воздух был спёртым и тяжёлым, пахло вчерашней едой, табаком и усталостью.
Кухня: раковина до краёв была забита грязной посудой. На столе — луковая шелуха, огрызки, капли засохшего борща. Мои красивые тарелки, грубо сложенные в коробку, всё ещё стояли на полу. Рядом с мусорным ведром лежал разбитый свисток от маминой скороварки — его так и не собрали. Я наклонилась и подняла холодный, гладкий осколок фарфора. В ладони он лежал невесомо, как печаль.
Спальня была единственным относительно нетронутым местом, но и здесь на моей половине кровати лежал скомканный халат — тот самый, шёлковый. Он пах теперь не мной.
Я вернулась в центр гостиной и просто стояла. Ожидая, что должно нахлынуть чувство победы, облегчения, торжества. Но ничего такого не приходило. Был только огромный, всепоглощающий упадок сил и глубокая, костная усталость. И тишина. Эта оглушительная, давящая тишина.
Ключ повернулся в замке. Вошёл Денис. Он закрыл дверь, медленно повесил куртку, хотя на вешалке уже не было места — она была забита забытыми шапками и шарфами родни. Он повернулся и увидел меня. Мы молча смотрели друг на друга через баррикаду из перемещённой мебели и невыносимой тишины.
Он выглядел опустошённым. Лицо серое, глаза красные, под ними тёмные круги. Он казался постаревшим на десять лет за эти три дня.
— Уехали, — сказал он наконец. Его голос был хриплым и чужим.
Я кивнула. Мне нечего было добавить.
Он обвёл взглядом комнату, и на его лице отразилось то же самое, что чувствовала я: не облегчение, а стыд и ужас от масштаба разрушений.
—Боже, что они здесь натворили... — прошептал он.
— «Они»? — тихо переспросила я. — Ты имеешь в виду своих родственников, которых ты впустил в наш дом и разрешил им всё это?
Он вздрогнул, как от удара. Он хотел возразить, но слова застряли у него в горле. Потому что это была правда. Горькая, неприкрытая правда.
— Я не знал, что всё так будет... — начал он беспомощно.
— Знал, — прервала я его. Моё спокойствие было страшнее любого крика. — Ты знал, какая твоя мать. Ты знал, какая Ольга. Ты видел, как они вели себя раньше. Ты просто решил, что мне проще будет это перетерпеть, чем тебе — с ними конфликтовать. Ты принял решение за нас обоих. И это было твоё решение.
Он не смог удержать мой взгляд. Он опустил глаза и медленно, как очень старый человек, опустился на край дивана, отодвинув грязный плед.
— Что теперь будет? — спросил он в пустоту, обращаясь не ко мне, а, казалось, к самому себе.
— Теперь, — сказала я, переводя дух, — теперь мы убираем этот кошмар. Сантиметр за сантиметром. А потом... Потом мы поговорим. Обо всём.
Я не стала говорить, о чём именно. О предательстве. О доверии, которого больше нет. О том, смогу ли я когда-нибудь смотреть на него, не вспоминая, как он молчал, когда его мать называла меня «временно прописанной». Это был разговор на потом. Сейчас нужно было действовать.
Я прошла на кухню, включила горячую воду и начала закатывать рукава. Нужно было начинать с самого страшного — с горы посуды. Я слышала, как Денис встал в гостиной. Послышался звук передвигаемого дивана. Он начал наводить порядок. Без слов, без обсуждения, без моих просьб.
Мы работали молча, каждый в своей зоне, как два чужих человека, случайно оказавшихся в одном разрушенном помещении и вынужденных его расчищать. Звуки нашей уборки — стук посуды, шум пылесоса, скрип тряпки по полу — были первыми робкими шагами по возвращению этого пространства к жизни. К какой жизни — я пока не знала.
Через час я сделала перерыв, чтобы вынести на балкон переполненное мусорное ведро. Возвращаясь, я увидела Дениса на коленях в гостиной. Он пытался оттереть то самое винное пятно на ковре. Он лил на него средство, тер щёткой, но пятно лишь расплывалось, становясь более размытым, но не исчезая. Он тер и тер, с каким-то отчаянным, болезненным упорством, словно в этом пятне была заключена вся наша испорченная новогодняя ночь, весь его провал как мужа, и если он его выведет, то всё можно будет исправить.
Я остановилась и смотрела на его согнутую спину. И в этот момент, глядя на его бесплодные усилия, я вдруг с абсолютной ясностью поняла одну простую вещь. Пятно останется. Оно, возможно, посветлеет, но не исчезнет полностью. Как и всё, что произошло. Это навсегда останется в истории этого ковра, этой квартиры, нашей совместной жизни. Можно было смириться с этим пятном, жить с ним, задвинуть диван или постелить сверху другой коврик. А можно было выбросить ковёр целиком. Но пытаться вернуть ему первозданный вид было бессмысленно.
— Оставь, — тихо сказала я. — Не выйдет.
Он замер, затем его руки бессильно опустились. Он не обернулся. Он просто сидел на коленях перед этим пятном, и его плечи слегка вздрагивали. Я не была уверена, плачет ли он, или это просто тяжелое дыхание от усилий. Мне не хотелось подходить и проверять.
Я прошла на кухню. Последняя кастрюля была вымыта. Я вытерла стол. Он сиял чистотой, и на нём снова не было ничего лишнего. Я поставила на его привычное место мой старый электрочайник — простой, белый, не умный, не дорогой. Я налила в него воды, нажала кнопку.
И тут произошло странное. Когда чайник начал греться, издав свой привычный, нарастающий шум — сначала тихое шипение, затем бульканье, переходящее в громкий, энергичный рокот кипящей воды, — этот обыденный звук вдруг оглушил меня. Не физически, а эмоционально.
Я застыла, слушая его. Этот шум был первым ЗДОРОВЫМ, НОРМАЛЬНЫМ звуком в моём доме за последние бесконечные дни. Это был не крик, не скандал, не грохот падающих вещей, не назидательный голос свекрови. Это был звук жизни. Моей жизни. Простой, бытовой, никому не принадлежащей, кроме меня.
Он гремел так громко в этой внезапно наступившей, хрупкой тишине. И это был самый прекрасный звук на свете.
Вода вскипела. Чайник щёлкнул, отключившись. Рокот сменился на тихое потрескивание остывающего металла.
Из гостиной доносились звуки — Денис, видимо, закончил с ковром и начал пылесосить.
Я взяла свою жёлтую кружку с подсолнухом. Ту самую, которую отстояла. Насыпала в неё заварки, залила кипятком. Пар окутал моё лицо тёплым, влажным облаком, пахнущим черным чаем.
Я вышла с кружкой в гостиную. Денис закончил пылесосить и теперь стоял у окна, глядя в темноту, зажатую в раме. Комната всё ещё была в беспорядке, но самый страшный мусор был убран. Было видно, что это комната, а не поле боя.
Я села в своё кресло, в угол, где всегда читала. Прижала тёплую кружку к груди. Мы не смотрели друг на друга.
— Я не знаю, что будет дальше, — сказала я в тишину. Не ему. Просто в воздух, констатируя факт. — Я не знаю, смогу ли я это забыть. Простить — не смогу, это точно. Забыть... не знаю.
Он кивнул, не оборачиваясь. Его тень на стене была огромной и сгорбленной.
— Я тоже не знаю, — тихо ответил он. — Я всё испортил.
Больше мы не говорили. Не было громких сцен, взаимных обвинений, слёз. Была только усталость, слишком глубокая для каких-либо эмоций. И тишина, которая наконец-то стала не вражеской, а нейтральной. Пространством для передышки.
Я допила чай, и тепло немного разлилось внутри, оттаяло что-то замёрзшее. Вставать и продолжать уборку не было сил. Я просто сидела и смотрела на ёлку. Гирлянда на ней мигала всё тем же нервозным, назойливым ритмом. Завтра, думала я, завтра я её сниму. И саму ёлку вынесу. Праздник кончился. Началась обычная жизнь. Какая бы она ни была.
Денис наконец оторвался от окна. Он прошёл мимо меня, на кухню. Я слышала, как он наливает себе воды. Потом его шаги направились в спальню. Дверь приоткрылась и закрылась.
Я осталась одна в гостиной. В тишине, нарушаемой только тиканьем настенных часов. Я смотрела на пятно на ковре, на забытую машинку в углу, на свою кружку в руках.
И вдруг я осознала, что не чувствую боли. Не чувствую злости. Я чувствовала невероятную, всепоглощающую усталость и... пустоту. Но эта пустота была лучше, чем та ядовитая, удушающая полнота, что была здесь ещё несколько часов назад. Её можно было заполнить. Чем-нибудь. Чем-то своим. Медленно, не торопясь.
Я поднялась, поставила кружку в раковину, выключила свет на кухне и в гостиной. В квартире погрузилось в полумрак, освещённый лишь уличными фонарями и мерцанием гирлянды.
Я прошла в спальню. Денис лежал на своей половине кровати, лицом к стене, неподвижно. Я легла на свою, повернувшись к окну. Между нами лежало сантиметров тридцать пустого пространства. Но ощущалось оно как пропасть шириной в целую жизнь.
Я закрыла глаза. И впервые за много дней не прислушивалась к посторонним звукам. Не ждала подвоха. Не готовилась к обороне. Я просто пыталась уснуть в своей постели. В своём, пусть и израненном, но своём доме.
А за окном тихо падал снег, заметая следы уехавших машин, стирая границы между днём и ночью, между старым годом и новым, который начался для меня не с боя курантов, а с оглушительного, прекрасного рокота обычного чайника.