Марина стояла у окна, смотрела, как по стеклу ползут редкие снежинки. За стеной посапывал старый телевизор, показывая новости, которых никто не слушал.
— У тебя холодильник пустой, — заявил Лёха, высокий, с обиженным видом. — Чем ты нас кормить собираешься?
Рядом, на стуле, девчонка — его сестра Маша, — уткнулась в телефон.
— Мы, может, тогда к другой бабушке поедем, — добавил он с видом переговорщика. — У неё всегда что-то вкусное.
Марина молча налила им чай — холодный, как декабрьская вода из-под крана.
— Пейте, — коротко сказала она.
— Ты чего, серьёзно? — не унимался Лёха. — Только чай?
Марина посмотрела на него, потом медленно опустилась на табуретку.
— У меня пенсия ещё не пришла.
— Ну, мама же деньги присылала! — возмутилась Маша. — Ты их куда, все потратила?
— На коммуналку, Маш. На свет, на воду. И немного на таблетки.
— Таблетки, — передразнил Лёха, — всегда у тебя таблетки.
Она не спорила. Зачем. Они не поймут.
Снег за окном стал гуще, серое небо утонуло в хлопьях. Половицы под ногами тихо скрипнули — то ли от сквозняка, то ли от слов, которых она не сказала.
— У тебя даже кетчупа нет, — донёсся голос из холодильника. Лёха копался там, как ревизор.
Марина встала, закрыла дверцу.
— Не громыхай, полка сломана.
Он фыркнул, пошёл к дивану, включил телевизор громче.
Маша осталась на кухне, теребила ногтем кружку.
— А можно хотя бы пельмени сварить?
— Они закончились.
— Ты серьёзно?..
— Серьёзно.
Некоторое время они сидели молча. С улицы донёсся лай собаки, потом кто-то хлопнул дверью подъезда.
Маша вздохнула:
— Ты не обижайся, просто... у другой бабушки всегда вкусно.
— У другой бабушки другой зять, — тихо ответила Марина и пошла в комнату.
Утро началось с телефонного звонка.
— Мам, привет, как там? — голос дочери звучал устало, на фоне — сигнал микроволновки и детские крики.
— Нормально. Холодно только. Пенсию задерживают опять.
— Да, я слышала. А дети-то хоть нормально себя ведут?
Марина посмотрела на диван, где Лёха играл в телефон, не замечая мир.
— Ведут. Как есть.
Пауза.
— Мам, ты не обижайся, они сейчас переходный возраст. Им бы внимания больше, а у тебя, сама знаешь...
— Знаю, — перебила Марина. — У меня холодильник пустой, вот что я знаю.
Дочь замолчала. Только дыхание в трубке. Потом:
— Ну не начинай, мам. Я стараюсь. У меня ипотека, работа, усталость. Ты хотя бы не дави.
— Я не давлю, — спокойно сказала Марина и нажала «отбой».
Телефон снова пискнул через минуту, но она не отвечала. Просто сидела, глядя на подоконник, где завявший фикус тянулся к тусклому свету.
Ближе к вечеру Маша выбежала из ванной с криком:
— Горячей воды нет!
— Сегодня по графику, — ответила Марина. — Коммунальщики предупредили.
— Фу-у! — девчонка закатила глаза. — Как вы тут живёте вообще?
— Живём. Не жалуемся.
— Наверное, потому что уже привыкли, — прошептала Маша, думая, что не слышно.
Марина не ответила. Пошла в кухню, достала из шкафа кастрюлю. Остатки круп, немного масла. Сварила кашу.
Поставила на стол.
— Кушайте.
— Мы не будем, — сказал Лёха. — Это невкусно.
Маша кивнула. — Мы дождёмся, когда мама приедет, она нас сводит куда-нибудь.
Марина села напротив, положила себе ложку каши и спокойно ела, ни на кого не глядя. Каша действительно вышла безвкусная. Но она ела — медленно, сосредоточенно.
Пельмени им подавай... Смешно. Когда они были маленькие, ели всё подряд, лишь бы с бабушкой.
Поздний вечер. Телевизор шипел, обои местами отошли от стены. Пахло чем-то кислым — наверное, борщем, который стоит в кастрюле с прошлой недели.
Маша шуршала пакетами — звонила кому-то, шепотом:
— Да, мы у бабушки. Ничего нет, даже поесть. Я завтра маме скажу, пусть заберёт нас отсюда.
Марина услышала отчётливо.
Подошла к окну, отдёрнула штору. На улице моросил снег, фонарь освещал пустынный двор. Где-то визжал тормоз автобуса. Ей вдруг стало так тихо внутри, что звуки будто отдалились.
Она закрыла штору и пошла к двери.
— Куда ты? — спросила внучка.
— В магазин. Куплю хлеб.
— У нас же нет денег.
— Найдутся.
Она спустилась вниз — лифт не работает, конечно. В подъезде пахло сыростью и хлоркой. На площадке встретила соседку, ту самую, любопытную Нину с пятого.
— Ой, Марин, опять в магазин на ночь глядя? — удивилась та.
— А что делать. Детей кормить надо.
Когда она вернулась, дома было темно. Только свет телефона освещал Машино лицо. Лёха спал, свернувшись на диване.
Марина поставила пакет на стол, достала хлеб, колбасу, банку горчицы.
— Ешь.
— Я не хочу, — буркнула внучка.
— Кушай. Я не стану больше уговаривать.
Маша взяла кусочек, пожевала без аппетита.
— Ты на нас злишься, да?
— Нет. Просто думаю, что неправильно мы живём.
— В смысле?
— В прямом. Люди стали считать, что если холодильник полон — значит, всё хорошо. А если пустой — можно топтать.
Маша тихо смотрела, не зная, что ответить.
— А у другой бабушки… — начала она.
— Не надо про другую. Я не соревнусь.
Позже, когда все легли, Марина долго стояла на кухне. Чайник шумел, стекло запотело. На подоконнике лежала старенькая тетрадь с записями — расходы, даты, мелкие цифры.
Она обвела пальцем пустую графу: «январь — пенсия».
Внизу стояли две купюры — последние.
Стук в дверь.
Марина опешила. Кто бы мог… час почти двенадцать.
Открыла — на пороге стояла дочь, в пуховике, с усталым лицом.
— Мам, ты не взяла трубку. Я испугалась.
— Всё в порядке. Дети спят.
— Я вижу, — сказала дочь и зашла, осмотрев кухню. — Опять всё по-старому. Сколько можно, мам? Почему у тебя дома как в девяностые?
Марина промолчала. Дочь прошла мимо, открыла холодильник.
— Господи... ты серьёзно? Хлеб, горчица и две банки компота. Как ты вообще живёшь?
— Тихо, — только сказала она. — Не разбуди ребят.
— Мам, я не ору, — повысила голос дочь. — Я просто не понимаю. Почему нельзя позвонить, попросить, сказать, что тебе нужно? Ты гордость несуществующую лелеешь, а я потом крайняя перед детьми.
Марина оперлась о стол:
— Они сказали, что у меня холодильник пустой и лучше к другой бабушке.
— Мам… — голос дочери стал мягче. — Они дети, ну что ты…
— Нет. Они сказали — я услышала.
Обе замолкли. В коридоре скрипнула дверь — Маша стояла в проёме, в пижаме.
— Мам, ты зачем пришла? — спросила.
— Тебя забрать, — коротко ответила та.
— Мы не поедем, — упрямо сказала Маша. — Бабушка… она… она как будто из мультика старого. Только грустная.
Молчание растянулось.
Дочь села за стол, наложила себе каши, холодной, почти каменной. Ела молча.
Марина смотрела, как ложка тянет комки.
— И вкус есть, — сказала наконец дочь, — просто… другой.
Ни слова больше не добавили.
Ночь выдалась тихая. Только часы тикали, да ветер что-то мелко стучал в оконную раму.
Марина сидела на кровати, слушала дыхание спящих. Внуки в одной комнате, дочь на диване.
Семья, обиды, холодильник, пенсия, старость. Всё на один вкус.
Она встала, пошла на кухню — свет от фонаря разрезал полосу на стене. На столе лежала коробка — та, в которой дочь обычно привозила продукты.
Марина потянулась, открыла. Внутри — пачка денег. Новые купюры.
Рядом — записка:
«Мам, я не хочу, чтобы ты так жила. Но и я больше не могу тащить всех. Решай сама, что дальше».
Марина стояла, держа коробку в руках, будто она весила камень.
Из комнаты донёсся тихий голос Маши:
— Бабуш, ты не спишь?..
Она не ответила. Просто медленно закрыла крышку коробки, поставила на полку.
Руки дрожали, но лицо было спокойным.
Она выключила свет и села в темноте, решая что-то очень важное — то, что перевернёт всё завтра.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ