В прихожей стоял запах мокрых сапог и сырости. Из комнаты доносился телевизор — кто-то громыхал кастрюлями, кто-то кашлял.
— Я останусь у вас, — сказала Лидия Васильевна и поставила сумку прямо на коврик. — Пока там не дадут нормальное отопление. Три дня мерзла, пока не поняла — хватит.
Сергей, её сын, стоял рядом в куртке. На лице — смесь вины и попытки пошутить.
— Мам, ну мы ж не против. Прогреешься. Недельку-другую.
Я молча достала тапки из-под скамейки, толкнула их к её ногам.
— Проходите, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Она прошла мимо меня, хмыкнула:
— У вас хоть тепло. А у меня батареи чуть тёплые. Вода ледяная, руки не промыть. Сидела, как в холодильнике.
Сняла шапку, развязала шарф, обтрусила куртку прямо на пол. Мокрые перчатки — на комод.
Из комнаты выглянул сын — Миша. Пару секунд посмотрел и ушёл обратно.
Лидия Васильевна сняла валенки и пошла в гостиную, будто это её дом.
— Ага, диван на месте, — буркнула. — Я там спать буду. Спина у меня больная, на полу нельзя.
Сергей посмотрел на меня — виновато, как подросток.
— Ну, недели две, — повторил тихо.
— Конечно, — ответила я, — чего ж уж теперь.
Вечером я стояла у плиты. Картошка подгорела, потому что свекровь всё время что-то рассказывала.
— Они в соседнем подъезде ставили себе котёл, — говорила она, стоя прямо за моей спиной. — Так я им сразу сказала: не доверяю этим гастарбайтерам. Сделают тяп-ляп. Вот теперь у них воняет газом!
Я перевернула картошку, держась, чтобы не сказать ничего резкого. На плиту капнуло масло — запах пошёл гари.
— Ой, пригорело, — сказала она, как будто это ей больно. — Я же говорила, что огонь большой. Ты всегда на сильном жаришь?
— Иногда, — ответила я коротко.
Муж за столом молчал. Втыкал взгляд в телефон.
После ужина она полезла на кухню ставить чайник, потом переставила чашки, сказала, что у нас «всё не по-фэншую». Я сказала, что у нас не фэншуй, а однокомнатная с ипотекой. Она обиделась.
На следующий день в ванной пахло её кремом. Ведро стояло под краном — «чтоб не текло в пустую».
Полотенце сына исчезло — «оно у меня для головы, чистое».
К обеду она уже перестирала половину моих полотенец, повесила всё сушиться на батарею. Мокрая одежда висела, закрывая свет.
— Щёлкни свет, темно, как в подвале, — сказала я.
— Зачем? Днём же, — ответила она. — Электричество тоже денег стоит.
Сергей ушёл на работу. Я осталась с ней вдвоём.
— Ты ж всё равно дома, — начала она, — хлеб испеки. А то у вас этот из магазина — резиновый. Я в деревне сама пекла.
Я убрала волосы за ухо.
— У меня нет духовки.
— Купила бы. Ладно, я в мультиварке попробую.
Вечером вся квартира пахла сыростью и тестом. Хлеб не поднялся. Она ходила и качала головой:
— Ну, это из-за дрожжей. Наверное, просрочка.
На ужин сварила борщ. Пересолила, но сказала, что это потому что кастрюля у нас «тонкостенная».
Миша попробовал и шёпотом сказал мне:
— Мам, он как море.
Я сдержала смех, сказала вслух:
— Нормально, по-семейному.
Она услышала, но будто не заметила.
На третий день начались мелочи. То розетка «трещит», то занавески «висеть криво».
Я вошла в комнату — она снимала чехол с дивана.
— Пыльная она у тебя, я перестираю, — сказала. — А то дышать нечем.
— Он вчера стирался, — напомнила я.
— Всё равно. Чихала утром.
Я глотнула чай с привкусом железа и вышла на балкон. Серое небо, короткий день. С работы звонили, просили отчёт, но связи почти не было.
Она стояла за спиной:
— На балконе сквозняк, ты ж застудишься. Иди, грейся.
Я хотела сказать, что мне нужен воздух, но не стала. Потому что уже было бессмысленно.
На четвёртый день Сергей опоздал домой. Я разогревала суп.
— Где был? — спросила она, не дав ему даже снять обувь.
— На работе, — ответил он.
— Ты шатаешься неизвестно где, а жена твоя целый день в телефоне сидит. Я видела, — добавила тихо, будто между делом.
Я брызнула супом на плиту.
— Вы, наверное, ошиблись, я сегодня бельё стирала.
— И сидела тоже. Ну, ладно, мне не жалко. Только ребёнок ваш голодный.
Сергей посмотрел на меня — опять та виноватая улыбка.
— Мам, давай без этого.
Она отпила чай и сказала:
— Я правду говорю.
Суп остывал в кастрюле. Я поставила крышку.
Пятый день. Утро.
Она сидела на кухне в халате, слушала новости.
— Слушай, Наташа, а ты зарплату когда получаешь?
— Через неделю. А что?
— Да я просто спросила. Интересно, как сейчас платят. Я вот в наше время…
И потекло. Про “в наше время” я слушала уже третий день.
Во время обеда отключили горячую воду. Она тут же заметила:
— Вот видишь, надо кастрюлями нагревать. А вы привыкли, чтоб всё само.
Я помыла посуду под холодной. Руки свело.
К вечеру Миша простудился. Температура тридцать семь и семь. Я дала ему чай, уложила под одеяло.
Она подошла, приложила руку к его лбу.
— Всё из-за сквозняков. Я ж говорила. Окно держать надо закрытым.
— Он с улицы пришёл в мокрых ботинках. Вот и всё.
— Нет. Ты плохо следишь.
Сергей стоял у двери, смотрел, как мячом в теннис. Туда-сюда.
Потом сказал тихо:
— Мам, иди, не мешай.
— Это я мешаю? — обиделась она. — Я, значит, ухаживаю за внуком, а вы тут…
Она захлопнула дверь комнаты.
Ночь. Комнату заполнил запах её мятного крема. Я лежала, не спала. Слышала, как скрипят половицы. Она пошла на кухню — включила чайник. Потом гулко закрыла холодильник.
Сергей перевернулся:
— Потерпи. Ещё пара дней, там обещали включить отопление.
— Она не уходит, — сказала я. — Она осваивается.
Он промолчал.
— Ты же видишь. Она уже хозяйничает.
Он вздохнул.
— Мамка просто стареет. Ей скучно.
— А мне нет? — спросила я.
Тишина. Только за стеной стук посуды.
На шестой день я пришла с работы, а на кухне всё переставлено.
Кастрюли — на другой полке, ложки в банке, специи в ящике.
На столе стояла записка: «Суп на плите. Я иду в аптеку».
Суп оказался холодным, пересоленным. Я всё равно ела, потому что сил не было даже злиться.
— Мам, я ключи не нашёл, — сказал Миша.
— На полке обычно.
— Там нет.
Я пошла смотреть. Полка пустая, а рядом — новая ключница, розовая с котом.
— Красиво, правда? — сказала она, вернувшись. — Старую выбросила. Она вся облезла.
Я открыла рот, но просто села.
Вечером Сергей пришёл мрачный.
— Мам, там вроде дали отопление, — сказал. — Проверяли сегодня. Двадцать шесть градусов.
Она кивнула, не отрываясь от телевизора.
— Пусть пару дней устаканится. Я уж не девочка, чтоб мотаться туда-сюда.
Я вышла на балкон. Курить. Хотя бросила два года назад. Просто стояла. Воздух влажный, туман. Запах мокрого асфальта.
За спиной скрипнула дверь.
— Наташа, — сказала она спокойно, — не дури. Женщина должна терпеть. Семья — это терпение.
Я повернулась. Она стояла в дверях, в моей кофте.
— Мы уже взрослые, — сказала я. — И семья — это не испытание.
Она улыбнулась как-то сухо.
— Вот поэтому у вас и всё разваливается.
Я шагнула к ней и вдруг поняла — никуда она не съедет. Ни через день, ни через неделю.
А Сергей стоял у порога и молчал.
— Мам, — начал он, — может, всё-таки...
— Что может? — перебила она. — Мне там холодно, тут тепло. Вы же семья.
И всё.
Ночь была длинная. За стеной шуршание, потом тихий стук.
Я вышла на кухню, а она сидела там — перед раскрытым планшетом. Видно было, что пишет сообщение.
Я подошла ближе.
На экране — чат с подписью: «Агентство недвижимости. Просмотр завтра в 10».
Я застыла.
Она повернулась, не спеша закрыла крышку.
— Чего не спишь? — спросила спокойно.
— Вы квартиру смотреть собрались? —
— Невесту не перебивают, — сказала она тихо. — Ложись, Наташа, утро будет непростое.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ