В наше время служба в армии считалась обычным делом. Хотя в народе и ходила поговорка: «Армия — хорошее дело, но лучше пройти её заочно», большинство парней всё же хотели служить. Мой сосед Мишка Горбачёв комплексовал, когда его долго не вызывали на призывные комиссии. Пока его ровесники уже уходили в армию, его даже ни разу не вызывали в военкомат. Он очень переживал, думая, что это из-за небольшого роста. А когда ему наконец вручили повестку, он не скрывал радости. Позже писал письма, гордясь тем, что служит танкистом.
На третьей полке вагона
«На этот раз точно возьмут», — подумал я ранним ноябрьским утром 1980 года на перроне вокзала Пенза-1, когда по команде сержанта призывники потянулись в вагоны подошедшего спецпоезда. Надоели эти отсрочки: то прапорщик документы потерял, то медотвод после операции… Получилось, что мои ровесники уже возвращались из армии, женились, а я всё ещё не призвался. Но на этот раз всё было решено — команда сформирована и отправляется в Москву. Вместе со мной был Сергей Назаров, тоже из Башмаково. Познакомились на призывном пункте, договорились держаться вместе. Так и попали в один вагон.
Едва поезд тронулся, самые бойкие пацаны тут же предложили «отметить» отъезд и стали собирать деньги на спиртное. Отказавшихся не было. Как же иначе? Традиция! Водку купили у проводника втридорога, но деньги были, да и беречь их смысла не имелось — в части всё равно отобрали бы. На закуску не тратились, у каждого ещё оставалось что-то из домашнего. Выпили — и настроение поднялось. Невиданная армия уже не казалась такой страшной, как пугали. Потом потянуло в сон, стали разбирать места. Нам с Сергеем достались… третьи полки, где обычно складывают багаж. Но тогда мы не придали этому значения — лишь бы поспать. И на третьей полке было неплохо, тем более напротив друг друга.
Через несколько часов многие уже спали, а непоседливые всё сновали по вагону, собирая от сопровождающих сержантов порции отборного мата. А ближе к вечеру народ потянулся в туалет — и не столько по нужде, сколько попить. Начало мучить похмелье, внутри всё горело, в горле пересохло. Но вскоре вода закончилась. Пополз слух, что сержанты перекрыли её специально, чтобы мы сразу прочувствовали «все тяготы воинской службы». А она, видно, просто закончилась. Вот тогда начались настоящие мучения: в набитом вагоне было душно, жарко, а воды не было. Все хотели пить. Поезд нестерпимо долго тянулся по окраинам Москвы. И когда мы наконец прибыли на Казанский вокзал и высыпали на перрон, то бросились хватать под ногами снег — белый-белый и казавшийся невероятно вкусным.
Незабываемые впечатления от Москвы
Призывников разместили в одном из залов вокзала. Многие уже сидели на деревянных скамьях — кто знакомый с знакомым, кто сдружился в поезде. Мы с Сергеем, как всегда, устроились вместе. В зале кипела работа: офицеры и сержанты из разных частей — «покупатели» — набирали себе пополнение.
Мне ждать долго не пришлось. Вскоре моя фамилия прозвучала в списке группы, которую формировали два офицера в морской форме. «Неужели морфлот? Три года?» — мелькнула мысль, и я встал в строй.
В эту «морскую команду», которая впоследствии оказалась вовсе не морской, попали ещё трое пензенских: Слава Липилин из Соседки, Толя Рябоконь из Белинского района и Вова Романцов из Кузнецка.
До части на окраине Москвы, в Бирюлёво, добирались на метро и электричке. Это было моё первое знакомство с метро — впечатление незабываемое. А в электричке мы попали в один вагон со спартаковскими болельщиками, возвращавшимися с матча. С флагами и транспарантами они скандировали: «Хидиятуллин Вагиз — самый лучший футболист!», «Спартак — чемпион!» и многое другое, включая отборные кричалки. Я — заядлый спартаковец, и это зрелище меня потрясло!
«Подъём и строиться!»
В часть прибыли около полуночи. Солдаты в казарме уже видели десятый сон. Новобранцев завели в бытовку и выдали форму. Старослужащий показал, как подшивать подворотничок, и мы неуклюже принялись за первое воинское дело, поминутно накалываясь об иголку. Потом учились наматывать портянки — хорошо, отец дома показывал, как это делать. Переодевшись, мы стали похожи на солдат и друг на друга. Гражданку, как приказал сержант, упаковали в посылки, подписали адреса и сдали в кладовку для отправки домой.
Дежурный по роте указал нам кровати в конце казармы и дал отбой. Улёгшись далеко за полночь, мы вчетвером моментально провалились в сон.
И вдруг сквозь сон я услышал: «Рота, подъём! Строиться! Время пошло!» Сосед по кровати вскочил и стал одеваться. «Ты что? Это же не нам! Мы легли после отбоя!» — сказал я, не двигаясь. Двое других земляков тоже лежали. А вся рота уже почти построилась.
Сержант, объявлявший подъём, заметил нашу реакцию и рявкнул: «А вас это не касается? Подъём и строиться!» Пришлось резко вскакивать и, насколько возможно быстро, одеваться и вставать в строй.
Солдатские будни
Начались солдатские будни — курс молодого бойца, или карантин. В первые дни есть хотелось постоянно. Поход в столовую был праздником. Зря на гражданке пугали, что деды отбирают у молодых масло. Всё, что полагалось, мы получали сполна. Правда, съедать не всегда успевали. Командир отделения поест немного, отодвинет чашку, выпьет компот и командует: «Подъём! Выходи строиться». Его не волновало, что некоторые ещё не закончили. Многие новобранцы прятали хлеб в карманы, чтобы доесть потом украдкой. Но если замечал сержант или старослужащий — наказание было суровым.
Молодых учили ходить строем, разбирать и собирать автомат, проводили политзанятия. На наши плечи легла уборка казармы и все бытовые заботы. Незаметно прошли две недели. В начале декабря мы приняли присягу. А потом прошли стрельбища в Мытищах. Мороз был под тридцать градусов. Каждый показал умение обращаться с автоматом.
Далее нас отправили в Рузу, где было прикомандировано одно из подразделений нашей части. Казарма занимала половину ветхого одноэтажного здания. По приезде я обратил внимание на одного солдата, то ли узбека, то ли таджика, в полугражданском, который весело играл на самодельной мандолине и распевал: «Одна палка, два струна — я хозяин вся страна!»
Молодых, теперь уже «духов», разместили на вторых ярусах. Началась суровая жизнь: старослужащий мог в любое время дать задание, и его нужно было выполнять беспрекословно — будь то уборка или стирка формы. Ещё мы по очереди стояли «на шухере» за КПП, пока деды спали утром. Увидев идущего прапорщика, надо было бежать в казарму и предупредить. Помню, стоишь, смотришь, как на территории наводится порядок, солдаты бегают туда-сюда, а из динамика звучит: «Летний вечер, будет сниться нам...». И так каждый день — в ушах звенит.
Днём все ходили на работу. Только работали не все. Деды находили тёплые местечки и спали. Были у них и забавы: молодые катали их на тележке, изображая паровоз, везущий дембеля домой.
Иногда дед подходил и говорил: «Ой, как работать хочется!» — а молодой должен был ответить: «Пойди поспи, и всё пройдёт».
А когда дед говорил: «Духи, день прошёл!», надо было отвечать: «Слава Богу, не убили!» Видимо, обычай этот шёл ещё с давних войн.
Для молодого солдата нормой было вытерпеть всё первые полгода. Потом придут новые, и всё ляжет на их плечи... Такая система, называемая дедовщиной, устраивала офицеров и прапорщиков. Им не нужно было следить за дисциплиной — за них это делали деды. А для молодых была одна цель — вытерпеть и подняться на ступень в иерархии: дух, салабон (слон), черпак, дед.
Прошло почти два месяца, и я начал втягиваться. Было тяжело, но невидимый счётчик отсчитывал срок службы, и это радовало.
Новогодняя ночь
Первый Новый год в армии запомнился навсегда. Деды вовсю гуляли в ленинской комнате. С ними же праздновал и дежуривший прапорщик. Молодых особо не трогали. Отбой был по расписанию, хотя кого-то за ночь поднимали пару раз. Больше всего досталось новобранцу, который приехал с гитарой и умел петь. Он развлекал дедов всю ночь, и популярная тогда «Малиновка» звучала бесконечно.
Засыпая, я слышал:
«Прошу тебя, в час розовый
Напой тихонько мне,
Как дорог край берёзовый
В малиновой заре...»
Вскоре я погрузился в сон. И приснилось, что я дома, в побывке. Дома хорошо, еда разная, родные рады. Живу день, второй, третий... И вдруг паника: я забыл, когда возвращаться в часть. Что же делать? Я же отслужил уже два месяца! Мне их не засчитают, всё начнётся сначала... Я страшно расстроился, на глазах навернулись слёзы...
Вдруг сквозь сон — голос сержанта: «Взвод, подъём! Выходи строиться!» — и я проснулся. Осознав, что лежу на солдатской койке в казарме, обрадовался: «Как хорошо, что я уже в армии! Как хорошо, что это был только сон!»
После построения всё пошло по обычному распорядку. В тот день мы впервые получили «праздничный обед», который мало чем отличался от обычного.
Потом я ещё не раз вспоминал тот новогодний сон и думал: несмотря ни на что, с каждым днём срок службы уменьшается. (Продолжение следует).
