— Ты опять оливье неправильно нарезала! — Геннадий швырнул ложку в мойку так, что брызги полетели на белоснежную скатерть. — Кубиками надо, кубиками! Сколько раз тебе повторять?!
Нина замерла у плиты, сжимая половник. Тридцать первое декабря, одиннадцать вечера, а её муж опять придирается к каждой мелочи.
— Гена, ну что ты цепляешься? Всё равно съедим...
— Съедим! — он передразнил её голос. — Ты вообще понимаешь, что к нам придёт Валера с женой? Они привыкли к нормальной еде, а ты тут огрызки накрошила!
Нина глубоко вдохнула, считая про себя. Раз, два, три... Так, в основном, она держалась последние пять лет. Просто молчала и терпела.
— И холодец жидкий, — продолжал Геннадий, ковыряя вилкой студень. — Как кисель какой-то. У Валериной Светки всегда как надо получается, плотный, красивый. А тут что? Месиво!
— Слушай, может, тебе к Светке переехать? — вырвалось у Нины. — Раз у неё всё так прекрасно!
Геннадий медленно обернулся. Лицо налилось краснотой.
— Ты что себе позволяешь?! Я тебе сейчас покажу, как со мной разговаривать!
— Покажешь? — Нина отложила половник и вытерла руки о фартук. — Тридцать два года показываешь. Достаточно, между прочим.
— Берега не попутала? Кто тебе квартиру купил? Кто тебя с голодухи спас, когда познакомились?
— Квартиру? — голос Нины стал тише, но жёстче. — Ту самую однушку на окраине, в которой мы прожили первые десять лет? Или вторую, на которую я половину заработала, пока ты по гаражам с дружками пропадал?
Геннадий шагнул к ней, но Нина не отступила.
— Я готовила, стирала, за тобой убирала! Детей растила одна! А ты? Ты только орал и указывал, что неправильно!
— Заткнись! — рявкнул он. — Новый год через час, а ты истерику устраиваешь! Гости придут, что скажут?!
Нина сняла фартук, аккуратно сложила его и положила на стол.
— Знаешь что, Гена? Пусть приходят. Только меня здесь не будет.
— Что? — Геннадий уставился на неё, будто она сказала что-то на китайском. — Ты куда собралась? На улице минус двадцать!
Нина прошла в спальню, достала старый чемодан с антресолей. Руки дрожали, но она упрямо складывала вещи: свитер, джинсы, тёплые носки.
— Ты что, совсем того?! — Геннадий ворвался следом. — Валера с женой через полчаса будут! Ты меня позоришь собираешься?!
— Тридцать два года я позорила тебя недосоленным супом и неправильно нарезанным оливье, — Нина не оборачивалась, продолжая собирать вещи. — Переживёшь ещё один вечер.
Она вспомнила, как три года назад на её день рождения он пригласил своих друзей, а про неё забыл. Как год назад отдал её золотые серьги сестре, потому что "тебе всё равно некуда в них ходить". Как месяц назад назвал её "серой мышью" при соседях.
— Нина! — голос стал почти жалобным. — Ну хватит дурить! Праздник же!
Она застегнула чемодан, накинула пуховик. В кармане нащупала телефон и ключи.
— Праздник, говоришь? — усмехнулась она. — Вот я и решила себе его устроить. Первый раз за тридцать два года.
— Ты куда пойдёшь?! У тебя же никого нет!
Нина обернулась в дверях. За окном уже запускали первые фейерверки.
— Зато теперь у меня есть я. И знаешь, Гена? Мне этого достаточно.
Дверь за ней захлопнулась ровно в тот момент, когда где-то внизу взорвалась очередная петарда.
Нина стояла у подъезда, сжимая ручку чемодана. Мороз кусал щёки, снег скрипел под ногами. Куда идти? Дочь с семьёй уехала к свекрови, подруги все с мужьями за столами сидят...
— Эй, соседка! — окликнул её голос сверху. — Вы чего на морозе торчите?
Нина подняла голову. Из окна второго этажа высунулась Людмила Петровна, их соседка-пенсионерка.
— Да вот... того... — Нина не знала, что сказать.
— Поднимайтесь ко мне! — махнула рукой старушка. — Одна как перст сижу, телевизор смотрю. Составите компанию!
— Но я не хочу мешать...
— Мешать?! — рассмеялась Людмила Петровна. — Мне кот намешал уже, весь оливье слопал, пока я в ванной была. Так что поднимайтесь, чаю попьём хоть!
Квартира соседки оказалась крошечной, но уютной. Пахло мандаринами и хвоей. На столе стояла потёртая селёдка под шубой и миска с остатками оливье.
— Проходите, проходите, — засуетилась хозяйка. — Пальто снимайте. Вон кот, гад, уже на вас смотрит — думает, может, ещё чего стащить.
— Людмила Петровна, а вы... одна встречаете Новый год? — робко спросила Нина, устраиваясь на диване.
— Одна, милая. Муж десять лет как помер, дети в Москве. Звонили, правда, приглашали. Да я им сказала: езжайте сами, старая я уже для таких дорог.
Нина почувствовала, как к горлу подступил комок.
— А вы почему от своего сбежали? — прямо спросила старушка, наливая чай. — Да не юлите, я видела, как он на вас орал в окно. Не первый раз, между прочим.
— Надоело, — тихо сказала Нина. — Тридцать два года терпела, а сегодня... просто не смогла больше.
— И правильно сделали, — кивнула Людмила Петровна. — Мой хоть не орал, но тоже характер имел. Знаете, что я ему однажды сказала?
— Что?
— Что если он ещё раз мои цветы на балконе критиковать будет, я его самого туда выставлю. Зимой. — Старушка хихикнула. — Притих после этого.
Нина впервые за вечер улыбнулась.
Они пили чай и смотрели президентское обращение, когда в дверь забарабанили.
— Открывай! Я знаю, что ты там! — голос Геннадия разносился по всему подъезду.
Нина похолодела. Людмила Петровна поджала губы.
— Не открывайте, — прошептала Нина.
— Нина! — продолжал барабанить муж. — Валера с женой приехали, стыдно перед людьми! Хватит дурить, возвращайся!
— Вот оно как, — протянула старушка. — Не ты ему нужна, а чтоб перед друзьями не опозориться.
Стук усилился.
— Я всё понял! — заорал Геннадий. — Ты думаешь, я без тебя пропаду? Да я завтра другую найду! Моложе, красивее!
Нина вжалась в спинку дивана. Руки тряслись так, что чай расплескался на блюдце.
— Слышишь?! — продолжал он. — Кому ты такая нужна? Старая, никому не нужная...
— Так, хватит, — Людмила Петровна решительно поднялась. — Сейчас я ему покажу.
Она распахнула дверь. Геннадий, красный и взъерошенный, попятился.
— Людмила Петровна, это семейное дело...
— Семейное? — переспросила старушка. — Когда ты орёшь на весь подъезд? Знаешь что, голубчик, проваливай отсюда. И тихо. А то я участкового вызову, пусть он тебе про семейные дела расскажет.
— Да вы что, с ума сошли?! Она моя жена!
— Была, — вдруг услышала Нина собственный голос. Она встала и подошла к двери. — Была твоей женой, Гена. Тридцать два года была прислугой, поваром, уборщицей. Всё.
— Ты пожалеешь! — он ткнул пальцем в её сторону. — Ты вернёшься на коленях!
— Не вернусь, — спокойно сказала Нина. — И знаешь почему? Потому что я только сегодня поняла, что лучше быть одной, чем с тем, кто тебя не ценит.
— Да пошла ты! — Геннадий развернулся и пошёл к лестнице. — Валера прав был, дуры вы все!
Дверь закрылась. Нина прислонилась к косяку, чувствуя, как дрожат колени.
— Молодец, — Людмила Петровна похлопала её по плечу. — Держитесь. Сейчас бокалы наполним, Новый год встретим как положено.
— Людмила Петровна, а можно... можно я у вас переночую? — тихо спросила Нина. — Завтра к дочери поеду, а сегодня...
— Оставайтесь хоть до весны, — отмахнулась старушка. — Диван раскладной, одеяла есть. Главное — душой отдохните.
За окном начался салют. Разноцветные огни озаряли тёмное небо.
Они встретили Новый год под бой курантов. Людмила Петровна достала припрятанную бутылку шампанского, Нина нарезала сыр и колбасу.
— За что выпьем? — спросила старушка, поднимая бокал.
Нина задумалась. За окном гремел салют, во дворе смеялись люди, где-то включили музыку.
— За свободу, — твёрдо сказала она. — За то, что я наконец-то выбрала себя.
Бокалы звякнули. Шампанское оказалось чуть кисловатым, но Нине показалось, что вкуснее она ничего не пробовала.
Телефон завибрировал. Дочь. Нина взяла трубку.
— Мам, с Новым годом! Как вы с папой? Весело?
— Машенька, милая, — Нина улыбнулась. — Я у соседки. От отца ушла.
Пауза. Потом дочь тихо сказала:
— Наконец-то, мама. Я уже десять лет ждала, когда ты это сделаешь.
— Правда?
— Правда. Приезжай к нам, места хватит. Свекровь поймёт, она вообще классная. И вообще, мам... я горжусь тобой.
Нина положила трубку. Слёзы застилали глаза, но это были другие слёзы. Не от обиды, не от боли. От облегчения.
— Ну что? — Людмила Петровна подлила ей шампанского. — Полегчало?
— Знаете, — Нина посмотрела в окно, где всё ещё вспыхивали огни салюта, — я тридцать два года прожила в клетке. А сегодня дверь открылась. И я просто вышла.
— И куда теперь пойдёте? — улыбнулась старушка.
Нина обвела взглядом уютную маленькую квартиру, почувствовала тепло чайной чашки в руках, услышала мурлыканье кота.
— Куда угодно, — сказала она. — Главное — туда, где меня ценят.
Салют за окном достиг апогея. Небо полыхало всеми цветами радуги, а Нина впервые за много лет чувствовала себя по-настоящему живой.