— Софочка, ты же понимаешь, что Артёму нужнее, — мама прижимала к груди мою заветную коробку с акварельными красками. — У него олимпиада по биологии, плакаты рисовать надо.
Мне было десять, и я понимала только одно: опять брат важнее.
— Но это мои краски! — голос предательски дрожал.
— Не жадничай. Ты же старшая, должна уступать.
Старшая на целых два года. Два года, которые превратились в пожизненный приговор быть той, кто должна понимать, уступать и не капризничать.
Артём вернул краски через неделю. Половина тюбиков была выдавлена полностью, а синий и зелёный он вообще умудрился перепутать и смешать в одной баночке. Мама только рассмеялась:
— Ну что ты как маленькая? Это же просто краски.
Просто краски. Просто. Как и все остальное, что было моим.
Шли годы, а сценарий не менялся. Артёму купили новый телефон — потому что «мальчику в старших классах обязательно нужен хороший гаджет». Мне передали его старую раскладушку со сломанной кнопкой. Артём поступил в университет на бюджет — мама месяц носилась, устраивая праздники и собирая ему продуктовые посылки. Я поступила на платное — и услышала вздох: «Ну вот, теперь думай, как платить будем».
— Мам, я же тоже поступила, — попыталась я однажды. — Тебя это хоть немного радует?
— Конечно радует, — отмахнулась она, помешивая борщ. — Только с Артёмом сложнее, понимаешь? Он же мальчик, ему в жизни самому пробиваться. А ты замуж выйдешь, муж обеспечит.
Муж обеспечит. Как будто я родилась с табличкой «временный проект до замужества».
На моей свадьбе мама плакала красиво и проникновенно, но я поймала её взгляд, когда она смотрела на Артёма, сидевшего в углу с очередной девушкой. Тоска. Непонятная, глубокая тоска. Словно моё счастье было для неё чем-то второстепенным, а вот Артём...
— Мам, ты чего? — подошла я между танцами.
— Да так, — она вытерла глаза. — Думаю, как же он там будет один, когда и ты теперь замужем.
Один. Двадцатипятилетний парень, с работой, квартирой и кучей друзей. Один.
Дальше было ещё веселее. Родилась моя дочка Милана — мама приехала на три дня, привезла пачку памперсов и ушла, потому что «Артёму надо помочь с ремонтом». У брата, напомню, даже намёка на семью не было — зато ремонт.
— Мам, мне правда тяжело одной, — звонила я ей в слезах в третью бессонную ночь.
— Потерпи, милая, у всех такое было. Я же к тебе приезжала!
На три дня. Три дня из трёх месяцев ада.
А потом Артём привёл Свету. Обычную девчонку с обычной внешностью и обычными манерами. Мама просто с ума сошла. Званые ужины каждую неделю, подарки, знаки внимания, «Светочка, может, тебе борщ сварить?». Меня так никогда не называли уменьшительно-ласкательными. Я всегда была просто Софья.
На похоронах Артём рыдал как ребёнок. Я стояла рядом, и мне было стыдно за то, что я чувствую облегчение. Наконец-то эта пытка закончилась. Наконец-то я перестану ждать, что мама когда-нибудь посмотрит на меня так же, как на брата.
— Прости меня, — шептал он сквозь слёзы. — Прости.
За что он извинялся? За то, что был любимчиком? За то, что я всю жизнь была на втором месте?
— Ничего, — машинально ответила я. — Бывает.
Через неделю после похорон я разбирала мамины вещи. Артём так и не появился — то ли сил не хватило, то ли боялся. Документы, фотографии, старые платья с запахом её духов. А потом я нашла коробку.
Серая картонная коробка из-под обуви, перевязанная бечёвкой. Внутри — письма. Десятки писем, старых, пожелтевших, написанных неровным почерком. И всё — ему. Артёму. От кого-то, кто подписывался просто «Твой отец».
Я замерла. Наш отец умер, когда мне было пятнадцать. Мама после его смерти не смотрела на других мужчин.
Руки дрожали, когда я разворачивала первое письмо.
«Любимая Марина, я знаю, как тебе сейчас тяжело. Прости меня за всё. Особенно за то, что я не могу быть с вами. Я обещаю — буду помогать чем смогу. Передай Артёму...»
Дальше шла какая-то ерунда про детский сад и игрушки, но я уже не читала.
Я медленно опустилась на пол.
Боже. Боже мой.
Артём был не от нашего отца.
Всё разом встало на свои места. Каждый мамин вздох. Каждое «ему тяжелее». Каждая попытка загладить перед ним какую-то невидимую вину. Она не просто любила его больше — она постоянно пыталась компенсировать то, что он рос без родного отца. То, что она не могла быть с тем мужчиной. То, что хранила эту тайну даже от нас.
И тут я разрыдалась. Не от злости, не от обиды. От жалости. К маме, которая тридцать лет несла этот груз одна. К Артёму, который даже не знал правды. К себе — маленькой девочке, которая просто хотела, чтобы её тоже любили.
— Соф, ты тут? — голос брата донёсся из коридора.
Я судорожно вытерла лицо и сгребла письма обратно в коробку. Нет. Он не должен узнать. Зачем ему эта боль? Мама хотела, чтобы он не знал — значит, так будет правильно.
— Да, тут, — крикнула я, запихивая коробку в шкаф. — Сейчас выйду.
Артём стоял на кухне, растерянный и помятый.
— Я не знаю, с чего начать, — выдавил он. — Соф, я... я знал.
— Что знал?
— Что мама тебя любила меньше. — Он смотрел в пол. — И знаешь, это было чертовски тяжело.
— Тебе было тяжело? — не выдержала я.
— Да! — он вскинул голову. — Потому что я чувствовал себя виноватым. Каждый раз, когда она выбирала меня, я видел твой взгляд. И ничего не мог с этим сделать. Я же не просил её так себя вести!
Мы стояли напротив друг друга, два измотанных человека, застрявшие в чужих ролях.
— Знаешь, — тихо сказала я, — мама делала то, что считала правильным.
— Но это было несправедливо к тебе.
— Может быть. Но она старалась как могла.
Артём шагнул ко мне и неловко обнял. Я уткнулась ему в плечо и поняла: я прощаю. Прощаю маму за её неправильную любовь. Прощаю брата за то, что он был причиной этой неправильности, хотя и не виноват. Прощаю себя за все эти годы тихой злости.
— Софа, а что там в коробке? — кивнул он на шкаф.
— Старые письма, — я улыбнулась. — Мамины. Я их сожгу.
— Давай вместе?
Мы сидели во дворе у старой железной бочки и по очереди бросали в огонь пожелтевшие листки. Дым уносил чужие тайны, чужую боль, чужое прошлое. А может, и наше тоже.
— Знаешь, что я подумал? — Артём швырнул в костёр последний конверт. — Давай теперь мы будем просто братом и сестрой. Без всей этой мути.
— Давай, — кивнула я.
И впервые за много лет мне стало легко.