— Лена, не делай такое лицо. Я же тебе сюрприз готовил!
Он стоял в дверях кухни, в клетчатых пижамных штанах, с кружкой кофе и кривой улыбкой. Голос бодрый, будто не первый день празднуем. А у неё в голове стучало, губы сухие, салаты заветрились на столе с вечера, а в раковине — гора кастрюль, слипшийся «оливье», запах селёдки под шубой и сигаретный дым от гостей ещё тянулся.
— Какой ещё сюрприз? — Лена глянула поверх очков. — Только не говори, что ты опять про дачу придумал.
— Хуже, — усмехнулся Саша и отпил кофе. — Мои родители к нам переезжают.
Лена застыла. Только капанье из крана нарушало тишину. Кап. Кап. Кап.
— Что?
— Ну да. Я ж им летом пообещал. Забыл сказать тебе. Они уже продали квартиру. Тут недалеко, кстати, всего двадцать километров ехать. Завтра приедут.
Она даже не сразу поняла смысл фразы. Какое «завтра»? Какие «уже продали»?
— Саша, — сказала тихо, — ты это серьёзно?
— Ну а чё. Людям по семьдесят. Зима, ездить тяжело, да и скучно им вдвоём. У нас комнаты две пустые, мы ж редко гостей принимаем.
— Пустые?! — Лена коротко хмыкнула. — Это комната Маши и кладовка, где всё по коробкам. «Пустые»... ты сам туда месяц назад зайди — не протолкнёшься.
Саша пожал плечами.
— Да разберёмся. Мы же семья, в тесноте да не в обиде. Мамка мне вчера сказала — я чуть не заплакал. Говорит, соскучилась по внукам, по запаху пирогов.
— Она соскучилась по внукам, которых не видит третий год, — ответила Лена сухо.
Он отвернулся, будто не услышал. На плите булькал чайник. Лену пробила дрожь — то ли от злости, то ли от усталости после ночи. В окне — серое утро, мокрый снег и слякоть на подоконнике.
— Саша, ты понимаешь, что нельзя вот так — без разговора, без согласия? — сказала она. — Это не собака, не велосипед — люди!
— Ой, началось. Тебя-то никто не спрашивал, когда я твою маму возил полгода по больницам.
— Мы ей помогали, не вселяли её сюда. — Голос зазвенел. — И не ставили перед фактом... первого января, с похмелья.
Он закатил глаза.
— Ну вот, опять у нас праздник в руинах. Никогда тебе не угодишь.
Лена медленно вздохнула, взяла ложку, начала убирать салаты. Молча. Только ложка звякала о стеклянную миску.
Он всё время так — с улыбкой, спокойно, как будто всё само собой разумеется.
— Саша, где они жить будут? — наконец спросила она.
— В Машиной. Она всё равно уехала на учёбу, может спать в зале.
— Отлично. Пусть спит у телевизора, рядом с твоим отцом, который вечно смотрит хоккей до ночи.
— Да не утрируй ты, поживём — увидим. — Он говорил так легко, будто речь шла о недельной гостинке.
— Сколько «поживём»?
— Ну, я им не говорил точно... Пока не решат, куда дальше.
Лена отвернулась, чтобы не видеть его лица. Холод в квартире заметный — батареи еле дышат. Она открыла кран, хотела налить воду, но протек шланг, капнуло на пол, и вдруг вырвалось:
— Ты хоть раз подумал обо мне? Это мой дом тоже. Моя жизнь тоже. Ты меня вообще куда ставишь?
Саша поставил кружку, подошёл вплотную.
— Лен, я устал от твоего вечного «меня». Нас двое. Родителей я бросить не могу.
— И меня ты не спросил.
— Да что спрашивать-то? Всё равно бы начала спорить.
Она качнула головой. Глаза стекленели. Хотелось смеяться — абсурд в чистом виде.
— И давно ты так легко решения принимаешь?
— Только когда вижу, что ты иначе не решишь.
Лена вытерла руки об полотенце и швырнула его в раковину.
— Лето, говоришь, пообещал. А почему не сказал тогда?
— Забыл, — коротко ответил он.
Слово «забыл» прозвучало как пощёчина.
Она повернулась к нему медленно, с какой-то ледяной ясностью.
— Забыл. Продали квартиру. Переезжают. Завтра. Ты — забыл.
Саша уже отступал, видно, понял по тону, что тонкий лёд.
— Ну не делай трагедию. Всё уладим. Они свои, не чужие.
— Конечно. Родные — теплее батареи. Только почему мне холодно, когда ты их защищаешь, а не меня?
Он ничего не ответил. Включил телевизор, накрутил громкость. Фоном — концерт, шум, ведущие с фальшивыми улыбками.
Лена вяло вытерла стол, глядя на тарелку с остывшей картошкой.
В полдень пришла соседка, сбросила с сапог снег, принесла тарелку холодца.
— Лен, ну чё, как ночь прошла? Весело?
Лена устало махнула рукой:
— Весело. Только теперь, кажись, у нас коммуналка будет.
— Опять брат с семьёй? — удивилась та.
— Нет. Свекровь с тестем. Ни больше, ни меньше.
— Ого. Санаторий открываете?
Обе тихо рассмеялись, но в смехе звенела кислота.
Соседка ушла, а Лена осталась наедине с гулом телевизора и мыслью — за чем-то зреет другая причина. Он не такой прост. «Продали квартиру» — а куда деньги? Они же собирались ремонт в коридоре делать, обещали внукам новый ноутбук.
С треском севший аккумулятор часов — стрелка стоит на двенадцати. Плита пищит. Из прихожей слышится, как Саша бормочет по телефону:
— Да, мам, да... компот везите. И постель я поменяю... Нет, Лена не против, просто устала...
Она застыла за дверью.
«Не против». Значит, уже даже за неё говорит.
Вечером, разбирая старые коробки, она случайно наткнулась на папку с документами. Внутри — расписка и копия перевода: двести тысяч рублей. Дата — август. Подпись Саши.
Сердце ухнуло. Лето. Деньги. Его родители. Продажа — не просто переезд. Он брал у них деньги. Под «переездом» прятал долг. И теперь возвращает жильём?
Лена медленно закрыла папку. С минуты стояла, глядя в одну точку. Потом шепнула себе:
— Понятно.
Звон посуды из кухни, его голос радостный:
— Лен, я лампочку вкрутил! Видишь, и в прихожей светло стало!
Её тряхнуло от раздражения. Хотелось закричать. Но вместо этого она просто пошла к окну, посмотрела на мокрый снег. Там серый двор, дети лепят кривого снеговика. Почему-то захотелось выйти, просто уйти в этот снег, не возвращаться.
— Саша, — позвала она, не оборачиваясь.
— А?
— Когда ты планируешь встретить их?
— Завтра после обеда, я их на станции встречу.
— На станции. Поняла. — Она кивнула. — Отлично. Я тоже уеду с утра.
— Куда? — удивился он.
— А вот это — сюрприз, Саша.
Он засмеялся, не поняв тона.
— Хоть что-то приятное первое января, — сказал он.
А она, положив руку на подоконник, ощутила, как дрожит стекло от ветра. Серое небо нависло над домами. Что-то внутри оборвалось — тихо, но бесповоротно.
Она наклонилась, достала чемодан, стоявший с дачи, открыла. Скрипнул замок, зазвенели металлические собачки.
В дверь постучали — соседка:
— Лен, соль одолжи.
— Иду, — ответила она ровно.
Но когда вернулась, чемодан уже стоял раскрытый, а на дне лежала та самая папка с распиской. Только теперь рядом с ней лежала записка, написанная его почерком: «Я всё объясню, не уходи».
Она стиснула пальцы, не веря глазам. Когда он успел? Где был? Почему записка здесь?
С кухни донёсся стук. Саша стоял с кружкой, смотрел на неё молча.
— Ты же не думала так вот… просто уйти? — спросил он.
Его голос был тихим, но в нём сквозило то, чего она никогда не слышала раньше.
Она твердо положила папку на стол.
— Посмотрим, кто из нас первый уйдёт.
В комнате повисла звенящая тишина. Телевизор выключен. Слышно было только, как за окном ветки скребут по стеклу.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ