Деревня Горбёнки в Калужской области — триста душ населения, несколько десятков домов, дороги разбиты. Обычная российская глубинка. Но каждое утро здесь происходит нечто удивительное: стадо коров строем, почти по-военному, идет на дойку. Никакого хаоса, никакой суеты. А встречает их человек в рабочей куртке и резиновых сапогах, говорящий с заметным акцентом: «Девочки мои красивые, давайте работать!»
Это Ханс Петер Михель. Швейцарец. Гражданин одной из самых богатых стран мира. Потомственный фермер, чьи дед и отец разводили коров у подножия Альп. И вот двенадцать лет назад он оставил все это и переехал в российскую деревню, название которой даже большинство калужан не знает.
Зачем?
Когда в идеальной стране не хватает вызова
В Швейцарии у Ханса Петера было все. Дом — больше ста лет, трехэтажный, крепкий. Ферма — налаженная, работающая. Порядок — швейцарский, безупречный. Жизнь — предсказуемая и стабильная.
Но именно это и душило.
«Там хорошо, там все налажено, порядок!» — объясняет швейцарец, вдыхая воздух калужских полей. Но в его голосе слышится не восхищение, а что-то другое. «Но нет вызова. Все уже сделано. Делай не делай — роли не играет».
В Швейцарии рынок молока перенасыщен. Конкуренция жесткая. Земля дорогая — если хочешь расширить хозяйство, готовься платить бешеные деньги за каждый гектар. Регулирование строгое. Инновации? Зачем, если все и так работает веками.
А Ханс Петер хотел строить. Создавать. Рисковать.
И тогда он услышал про Россию.
Девяносто тощих коров и рухнувший колхоз
Когда швейцарец приехал в Горбёнки первый раз, картина была безрадостной. Советский колхоз развалился. От былого хозяйства остались покосившиеся коровники с дырявыми крышами, разбитые дороги и девяносто истощенных коров, которые еле стояли на ногах.
Работники пили. Оборудование не работало. Надои падали. Местные жители уже махнули рукой — все пропало, восстановить невозможно.
Ханс Петер посмотрел на это и увидел не катастрофу. Он увидел возможность.
Вместе с компаньоном он выкупил долю в неудавшемся проекте и начал с нуля.
Первым делом — крышу. Сам, своими руками, перекрыл коровник. Потом взялся за коров. Каждую задокументировал, откормил, вылечил. Тех, кто воровал молоко у других (да, коровы так умеют), отучил от вредной привычки.
А потом начал увольнять.
«Были пьяницы, да! Я их выгнал!» — вспоминает Ханс Петер эмоционально. Швейцарская сдержанность здесь не работает. «Здесь нужно быть русским, чтобы добиться успеха. Опыт нужен, помноженный на русское упрямство».
Работники поначалу смотрели на иностранца с недоверием. Что он тут понимает? Приехал, сейчас поиграет в фермера и уедет обратно в свою Швейцарию.
Но Ханс Петер не уехал. Он работал больше всех. Вставал раньше всех. Не боялся грязи, навоза, тяжелого физического труда. Гонял палкой бандитов, когда те украли теленка. «На своей земле живу, ничего не боюсь!» — говорит он.
И постепенно отношение изменилось.
Когда на конвейере встречаешь судьбу
Был в планах у Ханса Петера только бизнес. Восстановить ферму, наладить производство, вернуться в Швейцарию. Но судьба распорядилась иначе.
На конвейере упаковки молока работала симпатичная девушка Юлия. Швейцарец присмотрелся. Девушка тоже не осталась равнодушной.
Долго раздумывать не стали. Сыграли свадьбу прямо на ферме. Без европейских церемоний и условностей. Просто собрали работников, накрыли столы, отпраздновали.
Это было десять лет назад. Сейчас у них крепкая семья. Юлия помогает мужу с хозяйством. А Ханс Петер окончательно прикипел к русской земле.
«У меня два дома, — объясняет он философски. — Швейцарский кормил меня десять лет — я сдавал его в аренду. А в русском я живу. Там хорошо отдыхать, а в России — работать».
Швейцарские коровы с русскими колокольчиками
Сегодня в хозяйстве Ханса Петера тысяча голов. Русская черно-пестрая порода — неприхотливая, выносливая, отлично приспособленная к местному климату.
У некоторых коров на ушах — колокольчики. Старая швейцарская традиция. Но здесь это не декорация, а рабочий инструмент — пастухи слышат, где пасутся животные.
Коровы на ферме не привязаны. Свободно передвигаются по коровникам. Выходят на пастбище каждый день. Едят корм, выращенный тут же, на полях хозяйства.
«Счастливые коровы дают хорошее молоко, — говорит Ханс Петер. — Это не сказка, это факт».
И цифры подтверждают. Когда швейцарец только приехал, ферма давала тысячу литров молока в день. Сейчас — три миллиона литров в год. С девяноста коров до тысячи голов. Выручка выросла в десятки раз.
А качество? За молоком к Ханс Петеру выстраивается очередь. Калужские фермеры покупают у него корма — лучшие в области. Сыродел Олег Сирота из Подмосковья ежедневно забирает полторы тонны молока для производства «Русского пармезана».
Продукция под брендом «Молоко из Горбенок» получила диплом «Сто лучших товаров России». Для европейца, работающего в российской глубинке, это почти невозможное достижение.
Швейцарская точность плюс русская смекалка
Оборудование на ферме — самое современное. Автоматизированный конвейер для дойки. Система учета каждой коровы — у каждой на ухе табличка с номером. Бетонная яма для переработки навоза в удобрение — замкнутый цикл, ничего не пропадает.
Но есть и старый советский трактор. Ржавый, видавший виды, которому лет сорок. Любой европейский фермер давно отправил бы его на свалку.
Ханс Петер его бережет.
«Это есть наш гордость: старый трактор хорошо работает, — говорит он, слегка коверкая падежи. — Как говорить в России: "Стар конь борозда не портит"».
Вот она, русская смекалка. Швейцарская точность встретилась с российской практичностью — и родилось нечто уникальное.
Работники фермы давно перестали воспринимать Ханса Петера как иностранца.
«Ханс — это наш человек, — говорит Галина Толстоноженко, доярка, которая работала здесь еще в колхозе. — Он не как начальник сидит в кабинете. Он с нами, в коровнике, в поле. Если нужно — сам корову подоит, сам трактор починит».
А воровство? То, что часто называют главной проблемой российского бизнеса?
«Воровали в самом начале, по мелочи: отвертки, молотки, — признает швейцарец. — Теперь это уже у всех в домах есть! Больше не воруют».
Он не строил систему слежки. Не нанимал охрану. Просто платил справедливую зарплату и относился к людям по-человечески. И люди ответили тем же.
Когда швейцарцы едут за опытом в Россию
Успех фермы Ханса Петера не остался незамеченным. Сначала в Горбёнки потянулись российские фермеры — учиться, перенимать опыт, смотреть, как швейцарец умудрился поднять хозяйство из руин.
А потом приехали швейцарцы.
Флориан Райхлим, механизатор, переехал в Калужскую область работать на ферме. В его подчинении двадцать сельхозмашин и трое русских механиков.
«Здесь перспективы больше, и поле больше, и рынок, — объясняет Флориан. — Здесь мы молоко делаем, и оно нужно. А в Швейцарии молока много, делай не делай — роли не играет».
Марсель занимается искусственным осеменением коров, ведет беременность, принимает роды. Швейцарская школа животноводства в российской деревне.
На день рождения русские механики подарили Флориану ушанку. Он носит ее с гордостью. «Руки у них золотые, сердца добрые, — говорит швейцарец. — Я многому у них научился».
Это уже не просто бизнес. Это культурный обмен. Швейцарская педантичность учится у русской находчивости. Русская широта души — у швейцарской дисциплины.
Что нашел швейцарец в русской деревне
Прошло двенадцать лет. Можно было давно вернуться в Швейцарию. Продать бизнес, забрать прибыль, жить спокойно в своем столетнем доме у подножия Альп.
Но Ханс Петер остается.
«Да я в России как сэр в масле!» — смеется он, явно довольный своим знанием русских идиом.
Что он нашел здесь, в этой деревне с разбитыми дорогами и суровым климатом?
Свободу. Не политическую, не абстрактную. Свободу делать. Свободу создавать с нуля. Свободу ошибаться и начинать заново. Свободу не следовать инструкциям, а изобретать свой путь.
В Швейцарии все расписано на столетия вперед. Каждый шаг регламентирован. Ты можешь быть успешным фермером, но ты не можешь стать первопроходцем.
А здесь можно. Здесь огромные пространства, где твоя инициатива ценится больше, чем следование правилам. Где люди готовы поверить и пойти за тобой, если ты докажешь делом.
И еще он нашел дом. Настоящий. Не тот, что стоит в Швейцарии и сдается в аренду. А тот, где живет его семья. Где его работа. Где коровы узнают его с другого конца поля и бегут на его зов.
«Это как спрашивать, кого ребенок больше любит: папу или маму, — говорит он про два своих дома. — У меня два дома. Но живу я в русском».
Сейчас Ханс Петер развивает на ферме агротуризм. К нему приезжают не только учиться фермерству, но и просто посмотреть — как в российской глубинке швейцарец построил хозяйство европейского уровня.
Коровы по-прежнему носят колокольчики. Доярка Галина по-прежнему каждое утро приходит в коровник. Флориан чинит трактора. А Ханс Петер обходит свои владения и думает про следующие планы.
«Здесь можно работать и видеть результат, — говорит он. — Не бумаги заполнять, не отчеты писать. Работать руками, головой — и видеть, как из ничего вырастает хозяйство. В Швейцарии такого больше нет».
Его история — не про бегство от хорошей жизни. Это про поиск настоящей жизни. Той, где ты не винтик в отлаженной системе, а создатель своего дела. Где результат зависит не от квот и регламентов, а от твоего упорства и готовности вкалывать.
И пока в Европе фермеры жалуются на бюрократию и перепроизводство, швейцарец Ханс Петер Михель доит своих русских коров в деревне Горбёнки, поставляет молоко для российского пармезана и чувствует себя как сэр в масле.
Потому что здесь, в русской глубинке с разбитыми дорогами и суровым климатом, у него есть то, чего не купишь ни за какие швейцарские франки. Свобода создавать. И дом, где эту свободу ценят.