Февраль 1959 года навсегда вписан в историю советского альпинизма кровавой загадкой, связанной с именем Игоря Дятлова и его трагически погибшей группы на склонах горы Холатчахль. Однако мало кто знает, что в те же самые дни и в том же самом районе Северного Урала разворачивалась еще одна, тщательно скрытая и куда более страшная история.
История двух студенток-альпинисток, отправившихся покорить соседний безымянный хребет и бесследно исчезнувших. От Ирины Волковой и Елены Петровой не осталось ничего: ни палатки, ни тел, ни дневников. Их исчезновение было быстро списано на несчастный случай, дело закрыто, не успев начаться. И оно кануло бы в лету, если бы не цепь странных последующих событий.
Спустя два года военная поисковая группа, занимавшаяся розыском обломков ракеты, обнаружила вмерзший в лед портативный диктофон западногерманского производства. Находка была сделана в десятках километров к югу от предполагаемого маршрута девушек. Аудиопленка с их записями была немедленно изъята из областного архива и передана в ведение КГБ — во многом из-за иностранного происхождения аппарата.
Местный охотник-манси, обнаруживший диктофон, после интенсивного допроса навсегда покинул свои родовые угодья. В 1963 году весь этот район был объявлен закрытой зоной и оставался таковым на протяжении последующих тридцати лет.
Согласно пояснительной записке технического специалиста, проводившего частичную реставрацию, аппарат был опознан как катушечный диктофон-минифон П-55, выпущенный в ФРГ в 1955 году. Серийный номер был стерт. Все эти факты поднимают один главный вопрос: что же на самом деле произошло на том злополучном хребте? Единственный ключ к разгадке — это сохранившиеся записи.
Далее следует расшифровка аудиодневника Ирины Волковой.
***
Запись первая
— Проверка связи, как говорится. Волкова Ирина на проводе. Если эту штуку когда-нибудь найдут, передайте привет нашему физруку, товарищу Горину. Он говорил, что портативный диктофон в походе — лишний вес. А по-моему, здорово. Историю пишем, товарищи.
Сегодня 2 февраля 1959 года. Мы с Ленкой Петровой, наконец-то, вышли на маршрут. Настроение боевое. Хотя, признаться, тайга немного давит. Небо низкое, серое, будто крышка. Ленка смеется, спрашивает, кому я тут лекцию читаю. Себе, наверное. И тем, кто потом будет слушать и завидовать.
А завидовать есть чему. Мы решили доказать нашим ребятам из турклуба, что девчонки могут не хуже, даже лучше. Игорь Дятлов повел свою группу на Отортен. Ну а мы решили проложить свой путь. По соседнему хребту. Категория сложности будет, ух, высшая. Хочется потом вернуться, положить карту на стол и посмотреть на их лица. Особенно на Игоря. Он парень хороший, но самолюбие в нем на десятерых.
Тайга сегодня просто сказочная. Лапы елок лежат на снегу, тяжелые, белые. Воздух такой чистый, что голова кружится. И тишина. После города это просто оглушает. Даже слишком. Будто лес затаил дыхание и ждет чего-то.
Мы прошли уже километров пятнадцать, наверное. Устали, конечно, как собаки, но усталость — это приятное. Чувствуешь каждую мышцу. Чувствуешь, что живешь. Ленка говорит, что я слишком много болтаю, батарейки посажу. А их надо беречь, на морозе они долго не протянут. Может, и так. Она у нас вообще человек-дело, а не слово. Прагматик. Пока я тут распинаюсь про красоты, она уже прикинула, где лучше ставить палатку.
Нашли отличное место. В низинке, укрытое от ветра скальным выступом. Сушняка вокруг полно, так что костер будет, что надо. Вообще все идет идеально. Даже слишком. Иногда кажется, что так не бывает, что вот-вот что-то должно пойти не так.
Солнце уже садится. Небо на западе стало розовым, а снег под ним кажется синим. Ух, красота какая! Пока Лена рубит лапник для подстилки, я решила еще пару слов наговорить. Этот диктофон — Ленкин подарок на день рождения. Ей отец привез из командировки в ГДР. Она сказала, чтобы я вела путевой дневник, раз уж писать от руки мне лень. Вот, веду.
День первый проходит штатно. Потерь в личном составе нет. Боевой дух на высоте. Сейчас будем варить суп из концентратов и заваливаться спать. Завтра тяжелый день. Начинается подъем. Конец связи.
Щелчок. Пауза. Голос меняется на тихий шепот. Слышно, как ткань трется о микрофон
— Не спится. Лена уже сопит вовсю. Свернулась калачиком в своем спальнике. А я лежу и слушаю. Ветер гудит наверху, над скалами. Привычный звук, но пару минут назад мне показалось, я слышала что-то еще. Хруст. Как будто кто-то наступил на толстую ветку. Один раз. И все.
Я сначала подумала — лось. Но звук был, не знаю, какой-то тяжелый. И слишком близко к палатке. Я толкнула Ленку, спросила, слышала ли она. Она только проворчала что-то про мою мнительность и отвернулась. Наверное, она права. Усталость, нервы. Первый день всегда такой. Но почему-то это чувство, тревоги, никак не отпускает. Будто за брезентом палатки не просто мороз и деревья. Будто там еще кто-то есть. И он тоже слушает.
Щелчок.
***
Запись вторая
Голос Ирины звучит уставшим, лишенным вчерашней бодрости.
— Третье февраля. Утро. Если это можно назвать утром. Небо серое, низкое, давит на голову. Солнца нет. Будто его и не было никогда.
Ночью я почти не спала. Все вслушивалась в этот гул, пока он не пропал перед рассветом. Ленка проснулась злая. Говорит, я ей спать не давала. Вздрагивала на каждый шорох. Я ей про звук рассказала. Она только отмахнулась, мол, приснилось тебе все. Может и правда. Но на душе как-то муторно.
Мы собрались и пошли дальше. И тайга сегодня совсем другая. Вчера она была просто белая и большая. А сегодня злая. И тишина эта. Вчера она казалась торжественной, а сегодня мертвая.
Мы прошли уже несколько километров, и тут я поняла, что не так. Птиц нет. Вообще. И следов на снегу тоже. Ни заячьих, ни лисьих. Ничьих. Будто мы одни в целом мире, и все живое отсюда сбежало. От этой мысли стало совсем не по себе. Даже лыжи как-то по-другому скрипят. Тревожно.
Идти тяжело, снег стал рыхлым, вязким. Мы остановились передохнуть у большой старой сосны, и Лена вдруг вскрикнула. Я подбежала к ней. Она стояла и смотрела на ствол дерева, и лицо у нее было… Белое, как этот снег.
На коре, на уровне груди, был вырезан знак. Глубоко так, будто не ножом, а когтем каким-то. Спираль, но неправильная. Больная. Она закручивалась в центр, и линии были рваные, злые. Я читала про знаки манси, но это не было на них похоже. Это было что-то другое.
А потом я увидела. В самом центре спирали, в древесине… Застыла темная капля. Маленькая, почти черная. Похожа на кровь. Замерзшая, старая. Но это точно была она.
Тут Ленку и прорвало.
— Это гиблое место, — зашептала она. — Охотничья метка, да? А кровь тоже охотники оставили?
Я сама испугалась, жуть какая. Но виду не подала. Нельзя. Если мы обе раскиснем, пропадем.
— Ты что, с ума сошла? — говорю. — Какое еще гиблое? Ерунда какая-то.
Но голос у меня дрогнул, и она это услышала. Мы страшно поругались. Я кричала, что она трусиха. Что мы почти у цели. А она, что я слепая и не вижу очевидного. Что тайга нас предупреждает. В итоге я ее почти силой заставила идти дальше.
Теперь мы не разговариваем. Просто идем. И я спиной чувствую ее ненавидящий взгляд. Может, она и права. Может, я и правда дура упрямая. Но поворачивать назад теперь еще страшнее. Кажется, что за спиной что-то ждет.
Весь остаток дня мы шли молча. Страх, липкий такой, противный, поселился где-то внутри. Каждый треск ветки заставлял вздрагивать. Лес вокруг сгущался, темнел. Мне все время казалось, что между стволов мелькают какие-то тени. Оборачиваюсь — ничего. Просто деревья. Я, наверное, и правда схожу с ума от усталости.
Мы остановились разбить лагерь раньше обычного, у ручья. И нашли это. У кромки воды лежал череп лося. Старый. И на лбу у него были вырезаны те же самые знаки.
Щелчок.
Запись третья
Голос Ирины, осипший на грани срыва.
— Утро. 4 февраля. Ночью мы не спали. Сидели, прижавшись друг к другу в углу палатки и слушали. Слушали, как оно ходит. Оно не уходило. Всю ночь. Шаги, потом тишина, потом… Это. Дыхание. Хриплое, мокрое, будто у него в легких не воздух, а ледяная жижа.
Под утро все стихло. Мы пролежали еще час или два, не двигаясь. Боялись даже пошевелиться. Первой не выдержала Лена. Она села, лицо у нее было серое, как пепел, а глаза пустые.
— Нам надо идти, — сказала она. — Не назад. Вперед.
Я думала, я ослышалась.
— Какое вперед? Куда? После такой ночи?
Я пыталась ей возразить, говорила, что нужно возвращаться, звать на помощь, что мы не справимся. Но Лена не слушала. Она смотрела сквозь меня и твердила одно:
— Назад дороги нет. Там, сзади, оно нас ждет. А впереди — шанс.
Она говорила, что мы должны идти быстро, прорваться, выйти к людям с другой стороны хребта. Это был бред. Безумие. Но в ее глазах горел такой отчаянный, нездоровый огонь, что я испугалась еще больше, испугалась спорить. Я поняла, что она сломалась. И если я ее не послушаю, она просто пойдет одна. Я кивнула. Просто молча кивнула.
Мы собрались за пять минут, бросили почти все. Взяли только ледорубы и один рюкзак с оставшейся едой и пошли. Пошли прямо в метель. Лена шла впереди, как заведенная, не оглядываясь. А я плелась за ней. И в голове стучала одна мысль: это конец. Мы идем на смерть.
Лес скоро закончился. Метель на мгновение стихла, и мы увидели, куда вышли. Это была совершенно ровная лысая плато, продуваемая всеми ветрами. Снег здесь был сбит в плотный твердый наст, и посреди этого плато стояло несколько столбов, то ли из камня, то ли из почерневшего от времени дерева, грубо отесанные метра по три высотой.
Они были похожи на уродливых, непропорциональных людей, без рук, без ног, с едва намеченными чертами лиц, которые казались застывшими в беззвучном крике. Идолы. От них веяло чем-то чужим, мертвым. Тишина вокруг них была такой густой, что давила на уши. Мы остановились. Даже Лена замерла. Казалось, что эти каменные уроды смотрят на нас, что они все это время ждали.
Мы хотели обойти их стороной, подальше, но когда мы сделали несколько шагов, я увидела это. У подножия центрального идола снег был нетронутым, белым, а рядом — бурое грязное пятно, и на этом пятне валялся клочок ткани. Я подошла ближе, ноги стали ватными. Это был кусок брезентовой штормовки, точно такой же, как у нас, только старый, выцветший, с замерзшими каплями крови по краям.
Вдруг Ленка завизжала, тонко, по-звериному. Она развернулась и побежала. Обратно, в сторону леса. Я — за ней. Мы больше не думали ни о чем. Ни о маршруте, ни о славе, ни о Дятлове. Только бежать. Бежать от этого гиблого места.
Почти. Мы уже почти добежали до кромки деревьев. Я на секунду обернулась, сама не знаю зачем. Просто какой-то инстинкт. И мне показалось или я действительно увидела: сквозь снежную круговерть, между идолами, стоял кто-то темный, высокий, неподвижный. Он не бежал за нами. Он просто смотрел нам вслед.
Щелчок.
Запись четвертая
Запись начинается с хаотичного шума, треск веток, тяжелое рваное дыхание, звук бегущих ног, проваливающихся в снег. Голос Ирины — это уже не речь, а сдавленные выкрики, смешанные с рыданиями.
— Бежим, просто бежим! Она видела. Видела нас. Господи, Лена, быстрей! Не оглядывайся, не смей!
Слышен громкий сухой треск. Крик Ирины.
— Лыжа! Моя лыжа! Сломалась, к черту, сломалась! Бросай их, Лена, бросай все! Просто беги!
Бег продолжается. Запись прерывается, затем включается снова. Голос дрожит от ужаса и холода.
— Мы бежали. Казалось, прошла вечность, а на деле, может, минут двадцать, может, полчаса. Мы неслись, сломя голову, как звери, которых гонят на бойню. Лес хлестал по лицу ветками. Мы падали, поднимались и снова бежали. Я ничего не видела, кроме белой пелены метели и темной спины Ленки впереди.
А за спиной, за спиной я слышала его, но не все время. И это было самое страшное. Он отставал, и мы слышали только вой ветра и стук крови в висках. Нам начинало казаться, что мы оторвались. А потом, когда мы чуть сбавляли шаг, где-то совсем рядом раздавался хруст, тяжелый, уверенный, будто он не бежал, будто он просто шел. И он знал, что мы никуда не денемся, он играл с нами. Я это поняла и чуть не сошла с ума от ужаса. Это была охота, и мы в ней были дичью.
В какой-то момент я упала, ушла с головой в сугроб. На секунду потеряла Лену из виду, закричала, а в ответ — только треск веток где-то сбоку. Не там, где должна была быть она. Сердце оборвалось, но тут я увидела ее силуэт. Она ждала меня.
Мы потеряли все. Рюкзак где-то зацепился и остался висеть на ветке. Ледорубы мы выронили. У нас не осталось ничего, ни еды, ни спичек, ни шанса. Только этот первобытный страх. Ноги уже не слушались, превратились в чугунные, налитые болью колоды. Легкие горели огнем.
И в какой-то момент Лена просто остановилась. Встала посреди заснеженной поляны, и все. Я подбежала к ней и начала трясти за плечи, кричала, что нельзя останавливаться. А она посмотрела на меня, и я не увидела в ее глазах ничего. Пустота.
— Больше не могу, — сказала она. — Все бессмысленно.
И просто опустилась на снег. Я не знала, что делать. Часть меня хотела лечь рядом и тоже сдаться. Но другая часть… Злость какая-то взыграла. Дикая, отчаянная. Я не для того сюда шла, чтобы сдохнуть вот так.
Я схватила ее за шиворот штормовки и потащила. Просто потащила волоком по снегу. Я тащила ее и плакала. От бессилия, от злости, от страха. Не знаю, откуда взялись силы. Я дотащила ее до огромной вывороченной ели. Корни торчали из земли, как щупальца чудовища. А под ними образовалась яма, укрытие. Я затолкнула Лену туда, а потом залезла сама. Завалила вход лапником и снегом. Получилась тесная темная нора. Здесь было тихо.
Я достала диктофон. Зачем? Чтобы голос свой услышать. Чтобы не остаться одной в этой тишине.
Голос Ирины падает до едва различимого шепота.
— Мы спрятались. В норе. Под корнями. Здесь тихо. Может, он нас не найдет? Может, он прошел мимо? Лена не двигается. Кажется, она даже не дышит. Господи, только бы он нас не нашел. Мы сидим уже минут двадцать. Тишина. Ничего, кроме ветра. Может, пронесло? Что это?
Внезапно раздается громкий, медленный, скребущий звук. Будто по смерзшемуся снегу и веткам прямо над их головой кто-то с силой ведет чем-то твердым. Скрежет медленный, методичный. Он идет по кругу, очерчивая контуры их укрытия.
Щелчок.
***
Запись пятая
Запись взрывается хаосом. Слышен звук рвущихся веток. Снег, врывающийся внутрь, и пронзительный крик Лены. Голос Ирины – сдавленное бормотание.
— Нет. Нет, Господи, нет!
Слышен звук борьбы, глухие удары. Крик Лены резко обрывается. Наступает короткая, жуткая тишина, нарушаемая только тяжелым, мокрым дыханием неизвестного существа.
— Оно тащит ее! За ноги. По снегу. Лена. Леночка!
Внезапно – шум, будто Ирина сама выбирается из укрытия. Дыхание ее громкое, паническое. Затем – только звук ее отчаянного, спотыкающегося бега и вой ветра. Запись прерывается.
***
Запись шестая
Следующий фрагмент – несколько минут спустя. Ветер все так же воет, но бега уже нет. Слышно только тяжелое, надсадное дыхание и тихий плач.
— Я бросила ее. Я ее там оставила. Оно схватило ее, а я… Я убежала. Выползла с другой стороны, пока оно… Пока оно было занято. Я просто бежала, не оглядывалась. Я слышала, как она закричала еще один раз. И все. Я бросила ее. Я бросила Ленку.
Голос срывается в беззвучное рыдание.
— Куда я бегу? Я не знаю. Вокруг ничего нет, только белая мгла. Лыж нет. Рюкзака нет, компаса нет. Ничего нет, только этот диктофон. Я прижимаю его к груди. Если я умру, пусть хоть кто-то узнает правду.
Ноги. Я не чувствую ног. Они просто двигаются сами по себе, как чужие. И руки тоже. Пальцы закоченели, я еле держу эту холодную машинку. Холодно. Господи, как же холодно.
Я помню, мама говорила, что самое страшное это, когда замерзающий человек вдруг начинает чувствовать тепло, что это конец. И вот. Мне стало тепло. Так хорошо. Мама.
Слышен звук падения. Тяжелый выдох. Затем голос Ирины звучит снова, но совсем тихо, почти умиротворенно.
— Так даже лучше. Тихо. Снег мягкий, как перина. Сейчас закрою глаза, и все, все закончится.
Ветер стихает. Кажется, метель кончается. Как странно. Тишина. Наконец-то тишина.
В наступившей тишине раздается новый звук, четкий, размеренный. Хруст снега под тяжелыми неторопливыми шагами. Кто-то идет к ней. Не бежит, не торопится. Шаг. Еще шаг. Голос Ирины. Безэмоциональный, тонкий. Это голос человека, который уже не испытывает страха.
— Я открыла глаза. Оно стоит надо мной. Высокое. Закрывает собой небо. Лица не видно, там просто темный провал. Капюшон из шкур и… Человеческой кожи? Или это мне кажется? Оно не двигается. Просто смотрит. Я лежу в снегу, и мне даже не холодно больше. Ничего не чувствую.
Пауза. Дыхание становится еще тише.
— Мама. Папа. Я вас очень…
Голос обрывается. На его месте резкий, влажный, булькающий звук. Затем глухой удар. Шум падающего на снег аппарата. Далее на пленке слышно, как очень близко к микрофону хрустит снег. Затем звук волочения. Тяжелое тело тащит по насту. Этот звук медленно удаляется и затихает совсем. После этого на пленке остается только один звук. Ровный, тихий, монотонный свист ветра. Он длится еще примерно полторы минуты. Затем резкий щелчок.
***
На этом последняя запись Ирины Волковой обрывается. Дальнейшие события были частично восстановлены на основе рапорта военной поисковой группы, обнаружившей диктофон. Согласно документу, группа провела тщательный осмотр квадрата, но не нашла ни тел, ни остатков лагеря, ни следов борьбы. Единственной странностью, отмеченной в рапорте, было полное отсутствие следов животных в радиусе пяти километров от места находки.
Официальной причиной исчезновения Волковой и Петровой была признана гибель в результате схода лавины или переохлаждения. Что именно студентки встретили в горах, так и осталось загадкой. Власти не проявили к записи никакого интереса, списав ее содержание на предсмертные галлюцинации, вызванные гипотермией. Дело было закрыто и сдано в архив.