Одной из главных достопримечательностей Музея-усадьбы Афанасия Фета в Воробьёвке, без сомнения, является ослик Некрасов. Этот живой экспонат привлекает к себе внимание по двум причинам. Во-первых, животное весьма симпатично, во-вторых, кличка. У любого посетителя ненароком возникает вопрос: отчего, по какой причине осёл носит фамилию нашего знаменитого поэта, тяжеловеса из школьной программы?
Экскурсовод объясняет, что на тележке, впряжённой в точно такого же ослика, Афанасий Афанасьевич объезжал территорию своего имения. И кличку придумал сам хозяин. А вот в поисках причины столь экстравагантного решения мы выходим ни много ни мало на один из ключевых моментов в истории русской литературы.
Дело в том, что Фет и Некрасов – не иначе как поэты-антиподы. В своё время они представляли собой два противоборствующих лагеря: с одной стороны гражданская лирика журнала «Современник», с другой – то, что вошло в историю под названием «искусство для искусства».
Первые – это линия Чернышевского, Добролюбова, Писарева, согласно которой художественное творчество должно быть подчинено служению народу, решению злободневных общественных проблем. В поэзии того времени это, например, Семён Надсон или тот же Некрасов с его «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Когда рядом голодают люди, как можно писать о мотыльках и звёздах? И с этой точки зрения Афанасий Фет – певец тех самых мотыльков и вздохов при луне – ну просто… пустое место.
Но у Фета своя позиция, и главный его тезис: жизнь не ограничивается материальной и социальной сферой, и не дело искусства и тем более поэзии решать социальные вопросы, для этого есть соответствующие институты. Предметом же и сферой приложения искусства является мироздание во всём объёме, во всей бесконечности. Видимый земной окоём содержит в себе лишь следствия и отголоски, которые невозможно уразуметь, не проникнув в мир первопричин. И в этом смысле настоящим поэтическим манифестом выглядит его стихотворение «Среди звёзд»:
Пусть мчитесь вы, как я, покорны мигу,
Рабы, как я, мне прирожденных числ,
Но лишь взгляну на огненную книгу,
Не численный я в ней читаю смысл.
В венцах, лучах, алмазах, как калифы,
Излишние средь жалких нужд земных,
Незыблемой мечты иероглифы,
Вы говорите: «Вечность – мы, ты – миг.
Нам нет числа. Напрасно мыслью жадной
Ты думы вечной догоняешь тень;
Мы здесь горим, чтоб в сумрак непроглядный
К тебе просился беззакатный день.
Вот почему, когда дышать так трудно,
Тебе отрадно так поднять чело
С лица земли, где все темно и скудно,
К нам, в нашу глубь, где пышно и светло».
А в предисловии к собственному переводу драматической поэмы Гёте «Фауст» Афанасий Афанасьевич пишет:
«Истинный художник, вызывающий посредством волшебного фонаря первообраз предмета, должен руководствоваться его сущностью, а не случайной действительностью, как бы бесспорна она ни была. Его задача способствовать нам вступить в волшебное освещение, восхищающее наш дух, бегущий от мучений относительно реального к возможно прекрасному».
Некрасов же и вся его позиция – это исключительно земное, причём в самом что ни на есть концентрированном виде. И Фет посчитал, что лучше всего этот момент символизирует такое животное как осёл.
Земное и небесное – если для Некрасова творчество состоит в устранении чисто земных противоречий, то искусство по Фету – это связующее звено между миром дольним и миром горним, образно говоря, лестница в небо. В таком понимании искусство становится ни много ни мало религией.
И когда речь заходит о Фете, именно на устремлённость за пределы обращают прежде всего внимание его почитатели и последователи, в частности, современные курские поэты.
Александр Попик: «Фет – поэт космический. Простые, без аллитераций, без изысканной рифмы его стихи с поразительной ясностью связывают два бесконечно прекрасных мира – внешнего мира русской природы и сложного внутреннего мира автора, и связь эта – радость любви. У Фета все сущее есть живое и показано в нераздельной взаимосвязи. Этим на него похож Рильке».
Ирина Корсунская: «Собственная поэзия – всегда средоточие разных и даже многих влияний. Но если говорить о способности открывать душевное пограничье, умении выразить невыразимое – первым учителем в этой науке стал для меня А. Фет. Он лучший наставник в искусстве передавать самые непрочные и изысканные ощущения, рождающиеся в итоге столкновения с миром, где всё подвержено распаду. Торжество устойчиво-колеблемой мыслеформы среди «мирового дуновения грез»».
Анна Струкова: «Нельзя не оценить его работу на опережение, в особенности то, что называется безОбразной поэзией. Это даже не работа, а особенность его стиля. Уход от лишних слов и оборотов, но с сохранением эстетства. Некое упрощение формы, благодаря которой обретается лёгкость изложения. Больше констатация фактов, называние и конкретика действий, талант поймать момент. Выбор вечной темы любви и красоты окружающего мира, за которые ему платили критикой и непониманием. Фет – это лёгкость, его стихи – это право, разрешение подумать о чем-то, что существует дольше, чем новостные сводки. Его лирический герой существует вне этого инфополя, для него время остановилось, а взгляд сфокусировался на объекте любви или восхищения».
Олег Качмарский