Татьяна вытерла руки о фартук, посмотрела на часы — без десяти двенадцать. Все уже разошлись. За последние десять лет она выучила одно: чем ближе к Новому году, тем тише становится в доме после гостей. Только телевизор бубнит, да кто-то за стеной воду включает.
Комната за спиной гудела от смеха и голосов — дожёвывали сладкое, пили чай, муж рассказывал очередную историю про рыбалку. Она слышала каждое его «а я им тогда говорю...». Ей хотелось, чтобы хоть кто-то заметил, как у неё ноги сводит от усталости.
Когда гости всё-таки ушли, Виктор вошёл на кухню, потянулся, открыл холодильник.
— Ну, всё, развлекли, — сказал он. — Нормально посидели.
— Угу, — ответила она, споласкивая салатницу.
Он закурил у открытой форточки, не глядя.
— Ты бы хоть присела, — добавил он, — а то всё суетишься. Я ж говорю — мы одинаково устали. Я тут гостей развлекал, а ты только салаты носила.
Она не сразу повернулась. Просто стояла, держа ложку над раковиной. Потом тихо сказала:
— Одинаково?
Он пожал плечами.
— А чё? Ну да. У каждого своя работа.
— Понятно.
Татьяна не стала спорить. Сняла фартук, аккуратно повесила на крючок. Села на табурет, вытерла руки. На столе остыл борщ — остаток с обеда. Пар не шёл. Всё стихло, как будто и не было смеха, разговоров, кликов бокалов.
— Ты опять на кухне всё время, — сказал Виктор. — Люди замечают. Думают, что тебе неинтересно.
— А мне, может, и правда неинтересно, — ответила она.
— Ну, не будь такой. Я же не с друзьями в гараже. Это наше. Дом, праздник.
— Праздник, — повторила она. — А у тебя праздник каждый день, Вить.
Он махнул рукой.
— Опять недовольна. Вот живёшь со мной — как с врагом. Всё не так.
Она не ответила. Только посмотрела на его спину — сутулая, знакомая, привычная. Тридцать лет вместе. Столько, что иногда казалось — он уже не человек, а фон. Стоящий сзади бытовой шум, без которого, может, даже тише, но пусто.
Он вернулся в комнату, включил телевизор. Там хрипел ведущий про погоду — «возможен мокрый снег...». Ей показалось — в квартире стало холоднее. Она достала плед, накинула на плечи и снова вернулась к мойке. Скрипнула половицей под ногой. Где-то снаружи хлопнула форточка.
— Мам, — позвонил сын. — Как праздник?
— Да нормально, — сказала она. — Всё как обычно.
— Опять у вас все сидят?
— Уже разошлись.
— Папа опять герой?
Она усмехнулась.
— Как же без этого.
— Ты-то хоть посидела?
— Да некогда было. Слушай, иди отдыхай, ладно? У вас поздно уже.
Он поворчал ещё, пожелал спокойной ночи. Она выключила телефон, убрала его на полку между банкой с фасолью и старым рецептом, записанным на клочке бумаги. Потом аккуратно вылила остатки борща, сполоснула миску.
Когда за стеной стих телевизор, она подумала: «Вот сейчас он ляжет и заснёт». Так и вышло — через десять минут послышалось его сопение. Она осталась одна на кухне.
Вышла в коридор. Воняло мусоропроводом. Сырость в подъезде никуда не делась, с лета. Она высыпала мусор в пакет, завязала, надела пальто поверх халата. Мокрый шарф, недосушенный у батареи, прилепился к шее. На улице было серое небо, мелкий дождь переходил в снег. У подъезда стояла соседка Люська, в резиновых сапогах и клетчатом шарфе.
— Гостей-то ваших слышно было, — сказала она, — весело.
— Да уж. Весело, — ответила Татьяна.
— А ты вся на кухне, как всегда?
— А кто же ещё.
Обе замолчали. Люська потопталась и отвернулась к своему окну. Татьяна подумала, что раньше на такие слова ответила бы хоть как-нибудь — смехом или замечанием. А сейчас просто не хотелось. Давно уже всё по кругу.
Вернувшись, сняла пальто, поставила сумку под раковину. Вода капала из крана — редко, но бесконечно. Закапает, потом пауза, потом снова. И вроде не мешает, но донимает. Она подкрутила вентиль, но тот не слушался.
Виктор во сне перевернулся, ворча.
— Свет погаси, — буркнул.
Она пошла в комнату, выключила лампу, постояла у двери. Потом вернулась на кухню, снова включила. Тишина была странная — не уютная, а злая, как будто электричеством звенела.
Она села. Смотрела на миску с грязной ложкой. На окне запотело стекло, буквы, написанные паром, расплывались. Взгляд упал на салфетки, на чашку — в ней застывший чай с плавающей лимонной кожурой. Татьяна подняла чашку, вылила, отставила.
На краю стола висел список покупок — «творог, хлеб, яйца, укроп». Мелочи, но она вдруг поймала себя на том, что не помнит, когда в последний раз кто-то спрашивал, чего ЕЙ хочется. Не что нужно, не что закончится, а именно — чего хочется.
Мысль была чужая, дерзкая, неприятная. Отогнала, но не ушла. Она достала из шкафа старый фотоальбом. Там же — снимки прошлых лет: Новый год, 2008-й, Татьяна в синем платье, Виктор с шампанским. Он тогда ещё звал её "Танюшей", обнимал при всех. А потом — нет, просто однажды перестал. Даже не поругались особо. Просто закончилась привычка.
Он шевельнулся в комнате:
— Таня.
Она не ответила.
— Ты чего не спишь?
— Убираю, — сказала тихо.
— Да брось, утром сделаешь. Иди сюда, холодно.
— Сейчас.
Но не пошла. В окне отражалась она же — усталая, с замотанным шарфом на плечах, глаза как будто немного чужие. Не злая, не грустная — просто пустая. Она вспомнила, как десять лет назад мечтала, что будет дача, огурцы, внуки. Всё сбылось. И почему-то стало хуже.
Через полчаса всё ещё сидела. Внутри крутилось это его: "Я гостей развлекал, а ты салаты носила". И слово "одинаково" плавало где-то рядом, раздражая как чайная ложка, оставленная в кружке.
Она включила кран — только зашипел воздух. Воды не было. Посмотрела на часы — два ночи. Даже вода ушла.
Татьяна вдруг встала и достала из шкафа чемодан. Маленький, старый, с облезлыми краями. Не собиралась уезжать. Просто проверила — на месте ли. Открыла. Внутри старый билет в Нижний Новгород, свитер сыну вязала тогда. Три часа дороги, и никто не спросил, устала ли. Помнила запах поезда и чужая женщина напротив сказала: «Главное — не опоздать с решением».
Решение... Она даже усмехнулась. Решений у неё всегда было много. Только делать ничего не делала.
Положила чемодан обратно, не закрывая. Села рядом, облокотившись на стену. Свет лампы отражался от металлического замка. И в этом свете вдруг что‑то мелькнуло: письмо. Маленький конверт, засунутый под подкладку. Почерк Виктора. Старый. Годов пятнадцать назад. «Не забудь, Танюша, мимозу купить, она твоя любимая».
Она держала конверт в руках, не открывая. Стояла тишина, только в трубе что‑то щёлкало. За окном серело — короткий зимний день подкрадывался.
И пока первая полоса света коснулась края стола, Татьяна поняла: то, что началось этой ночью, уже не закончится просто посудой и словами.
Она встала, достала телефон, пролистала список контактов и остановилась на одном имени, которое не открывала больше десяти лет. Долго смотрела. Потом нажала.
Телефон зазвонил, долго. На третьем гудке — женский голос:
— Алло? Кто это?
Татьяна тихо сказала:
— Это... неважно. Просто хотела спросить — ты мимозу ещё любишь?
Связь щёлкнула, как будто воздух треснул.
Она стояла, не двигаясь, с телефоном у щеки. За дверью послышался голос Виктора:
— Таня, с кем ты там разговариваешь?
Она повернулась к двери, не ответила.
На полу валялся чемодан с открытой крышкой, а письмо скользнуло на плитку, рядом с каплей борща.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ