— Ты три дня готовила? Ну и что, я же ел потом три дня — твой труд окупился, — спокойно, почти добродушно сказал он, виляя ложкой в тарелке.
Ирина стояла у плиты, держала крышку кастрюли, побелевшими пальцами вцепившись в ручку.
— Окупился? — переспросила тихо. Голос сорвался, как резинка от старых трусов. — То есть ты считаешь, что я три дня — ради этой фразы?
Он хмыкнул, не глядя. В телевизоре кто-то кричал про скидки, а на подоконнике остывал борщ. Запах уже не был домашним — усталый, чуть кислый. Как воздух между ними.
— Ир, ну ты опять начинаешь... — Михаил лениво откинулся на спинку стула. — Я же пошутил. Что ты сразу заводишься?
— Пошутил... — Она глубоко вдохнула, но воздух был горячий, от плиты. — А ты замечал, что все твои "шутки" — только мне неприятны?
— Господи... Опять психушка открылась, — буркнул он. — Суп остыл, тебе не кажется?
Она молчала. Только сняла фартук. Сложила аккуратно. Пальцы дрожали, но движение — медленное, будто по инструкции.
Было раннее утро, серое. Сквозь окно — мокрый асфальт, короткий день, как будто и не утро вовсе, а вечер. Стиральная машина гудела на фоне, как гул в голове.
С этого всего и началось.
Точнее, не началось, а прорвалось.
Всё то, что копилось годами: его вечные "ну я же мужчина", его "не кипятись", его "ты же любишь готовить", даже когда у неё спина болела и руки немели от аптеки.
— Ир, ты не забыла поставить подогреватель?
— А ты не забыл оторвать попу от дивана? — вырвалось у неё в тот день.
Он даже не понял. Усмехнулся, как над ребёнком.
Её жизнь свелась к этим мелочам: борщ, носки, отчёты по сменам, батареи еле греют, а он — со своими комментариями, будто у него диплом по издевательствам.
Когда-то смеялись, когда-то шутили всерьёз. Он приносил пирожные по праздникам, она хвалила даже за хлеб. А потом прожили тридцать лет, и на дне кастрюли остался только нагар.
Теперь всё — как в бульоне: дешевле, гуще, без вкуса.
— Миш, ты помнишь, как я тогда, в девяностые, первую электрическую плиту нашла?
— Опять началось. Неужели без этих историй нельзя пожить спокойно?
— Так и скажи, что тебе со мной неинтересно.
— Ир, я на пенсии, мне интересен покой.
Он говорил спокойно, как всегда, убивая интонацией любую возможность тепла. Её слова об него рассыпались, как черствый хлеб.
Внучка заходила — смеялась, щебетала, а он ледяным взглядом выключал веселье. "Сначала уроки, потом мультики". А ведь раньше сам мультики смотрел рядом, в обнимку с пледом.
В тот день, когда случился разговор про "окупился", она впервые почувствовала странное: не боль, а пустоту.
Как будто все годы терпения кто-то вычерпал ложкой, чтобы проверить, остались ли силы.
— Ир, а ты что на ужин?
— Ничего.
— В смысле — ничего?
— В прямом. На три дня вперёд я ведь уже отработала, помнишь?
Он поднял глаза. Хмуро, непонимающе. А она улыбнулась — впервые искренне, но тяжело, будто через камень в груди.
Всё поменялось тихо.
Утром — она сварила овсянку только себе.
Днём — вытерла с полки его кружку с надписью "Лучший муж", поставила назад, но вверх дном.
Вечером — выключила телевизор прямо на середине футбола.
— Ты чего творишь?
— Ничего. Просто хочу тишины.
Он возмутился, но как-то вяло. Может, не поверил. А может, боялся верить.
Она же поставила чайник и впервые не спросила: "Будешь?"
Из форточки дул промозглый холод. На подоконнике паровал стакан. Она сидела и слушала, как капает кран, как скрипит дверь, как шумит его раздражённое дыхание за стеной.
Поздним вечером он всё-таки подошёл.
— Ир, ты чего, обиделась из-за еды?
— Нет, Миш, — улыбнулась. — Из-за того, что давно не ела тепла.
Он фыркнул. Отвернулся.
Но потом почему-то не включил телевизор.
Ходил из комнаты в комнату, как будто искал, где спрятан смысл.
Ночью ей снился дом. Тот, где они жили молодыми, с газовой плитой, где он приносил в авоське яблоки и говорил: "Ты — лучшее, что у меня есть".
Только теперь во сне он молчал. И яблок не было.
Она проснулась в полчетвёртого от звука ложки в раковине — он стоял, ел из кастрюли холодный борщ.
— Три дня ел, — усмехнулась сонно. — Слово сдержал.
Он вскинулся, но промолчал.
А потом, не глядя, шепнул:
— Ты изменилась.
— Может, это просто я вспомнила, какая была.
Утро было серее, чем обычно. Скрип половиц, шум из соседней квартиры, мокрые следы на линолеуме. Она собрала сумку — аптечный халат, тетрадь с рецептами.
Перед уходом выключила свет в кухне.
Задержалась у двери.
Он сидел за столом, ковырялся вилкой в пустой тарелке.
— Ир... я подумал, может, вечером сделать шашлычки? Ну... в духовке. Вместе.
Она обернулась.
— Поздно, Миш.
— Поздно? Почему?
— Потому что я три дня готовила, три года терпела, тридцать лет ждала. Думаешь, я теперь забуду, как ты сказал: "Окупился"?
Он побледнел. Потом попытался улыбнуться, но даже губы не послушались.
Она вышла. В подъезде пахло сыростью и чем-то железным. Снаружи хлестал дождь — липкий, декабрьский. Ирина стояла на ступеньках, смотрела на мокрый асфальт, на короткий день, на дыхание своего пара.
Внутри — ни злости, ни боли. Только тишина.
Странная, непривычная. Как пауза перед музыкой.
Она шагнула вниз, но на втором пролёте остановилась: в кармане завибрировал телефон. Сообщение от неизвестного: Ирина замерла.
Она ведь никому ничего не отправляла…
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ