— Марина! Открывай, у нас руки заняты! Ну что ты там, заснула, что ли? Мороз же, не май месяц!
Крик раздался прямо над ухом, хотя ворота были метрах в десяти от крыльца. Марина вздрогнула, выронила спицы — петля на шерстяном носке предательски поползла вниз — и выглянула в окно.
У калитки, на фоне серых декабрьских сумерек, стоял «УАЗ Патриот» цвета мокрого асфальта. Багажник был распахнут настежь, словно пасть голодного зверя. Возле машины, энергично размахивая руками, командовала Галина — сватья. На голове у неё красовалась какая-то немыслимая шапка с помпоном, явно одолженная у внучки, а необъятную фигуру обтягивал пуховик ядовито-розового цвета.
— Витя, лыжи! Лыжи аккуратнее, они денег стоят! — голосила Галина. — Марина! Да где ж ты ходишь?!
Марина накинула телогрейку, сунула ноги в галоши и вышла на крыльцо. Сердце предательски ёкнуло. Она никого не ждала. Сын с невесткой обещали приехать только к тридцатому числу, да и то под вопросом — работа, ипотека, вечная городская суета.
Она подошла к воротам, отодвинула тяжелый засов. Галина тут же, не здороваясь, ввинтилась в щель, таща за собой огромную клетчатую сумку челнока.
— Фу-у-ух, ну и глухомань у тебя! Пока доехали — все кости растрясли. Витя, заноси! — скомандовала она мужу, который пыхтел сзади, обвешанный лыжами, как новогодняя елка игрушками.
— Здравствуй, Галя, — Марина постаралась, чтобы голос звучал ровно. — А вы… какими судьбами? Что-то случилось?
Галина остановилась посреди расчищенной дорожки, окинула хозяйским взглядом двор, покосилась на баню, из трубы которой шел уютный дымок, и расплылась в улыбке, больше похожей на оскал.
— А что, нам к родне уже и приехать нельзя? Поживем у вас до Старого Нового Года! В городе скукотища, слякоть, дышать нечем. А тут — воздух! Природа! Баня! — она ткнула варежкой в сторону постройки. — Витя вон лыжи купил по акции, опробовать надо. Ну, чего стоим? Принимай гостей, хозяюшка!
Марина застыла. «До Старого Нового Года» означало три недели. Три недели в её маленьком, выстраданном раю, где каждая чашка стояла на своем месте, а тишина ценилась дороже золота.
— Галя, так предупреждать же надо, — тихо сказала Марина, отступая, чтобы Виктор не снес её лыжами. — У меня и продуктов особо нет, и комната гостевая не топлена…
— Ой, да ладно тебе прибедняться! — отмахнулась сватья, уже взбираясь на крыльцо и стряхивая снег с валенок прямо на чистый половик. — Картошка есть? Соленья есть? Проживем! Мы люди простые, нам фуа-гра не надо. Витя, ты чего застрял? Заноси коробки с провизией, я там макароны по акции взяла, три пачки!
В дом они ворвались как стихийное бедствие. Сразу стало тесно, шумно и душно. Запахло сырым сукном, дешевым табаком от Виктора и резкими духами Галины — какой-то приторной сиренью, от которой у Марины мгновенно разболелась голова.
Через полчаса кухня, где Марина любила пить утренний кофе в тишине, превратилась в штаб боевых действий. Галина, не снимая пуховика («Дай согреться, у тебя по полу тянет!»), инспектировала холодильник.
— Так… Сыр засох. Колбаса — это что, «Докторская»? Марина, ты состав читала? Там же одна соя! — комментировала она, выкладывая на стол свои припасы: майонез в ведерке, какие-то консервы, пачку пельменей, которые уже успели слипнуться в один монолитный ком. — Мы сейчас пельмешек отварим. Витя, доставай водку, надо за приезд!
— Я не буду, — твердо сказала Марина, прижимаясь спиной к теплой печке. — И пельмени не буду, я суп варила, грибной.
— Грибной — это вода, — безапелляционно заявила Галина, швыряя слипшийся ком теста в кастрюлю с Марининым супом. — Вот, теперь наваристо будет! Суп с клецками, ха-ха! Учись, пока я жива.
Марина смотрела, как в её прозрачном, с любовью сваренном бульоне из белых грибов тонет магазинный суррогат, и чувствовала, как внутри закипает глухая, темная злость. Но воспитание — проклятое советское воспитание «худой мир лучше доброй ссоры» — держало язык за зубами. Это же родители невестки. Сын просил с ними не конфликтовать. «Мам, ну они своеобразные, но люди неплохие, потерпи».
Виктор, молчаливый и грузный, уже успел натоптать в зале, пытаясь пристроить лыжи к фикусу.
— Сваты, — прогудел он, разливая водку по чайным чашкам (рюмки искать не стали). — Ну, за природу! Слышь, Петровна, а баньку бы сегодня? С дороги кости погреть?
— Баня не готова, дров мало наколото, — соврала Марина. Ей физически было больно представить этих людей в её личной, идеально чистой бане.
— Так я наколю! — Виктор ударил себя кулаком в грудь. — У меня силы-то еще ого-го! Где топор?
Вечер превратился в пытку. Галина не затыкалась ни на секунду. Она переставила сахарницу («Тут неудобно, локтем заденешь»), раскритиковала занавески («Темные, как в склепе»), и, что хуже всего, начала учить жизни.
— Ты, Марин, себя запустила совсем. Сидишь тут сычом. Вон, седина уже на полголовы. В городе парикмахерская социальная открылась, стрижка триста рублей, хочешь — запишу? А то перед людьми неудобно, мать нашего зятя — и как лешачиха.
Марина молча мыла посуду. Вода шумела, но не заглушала голос сватьи. «Лешачиха». Надо же.
— Мы, кстати, в той комнате ляжем, которая на юг, — сообщила Галина, доедая «улучшенный» суп и громко прихлебывая. — Там кровать пошире. Витя храпит, мне простор нужен.
— Это моя спальня, — Марина обернулась, вытирая руки полотенцем. — Гостевая — на втором этаже.
— Ой, да брось! — махнула рукой Галина. — На второй этаж с моим давлением? Ты что, смерти моей хочешь? И там холодно поди. А у тебя тут печка рядом. Ты сама наверх иди, ты женщина сухая, жилистая, тебе полезно побегать. Все, решено. Витя, тащи чемоданы в спальню!
Марина открыла рот, чтобы сказать твердое «нет», но Виктор уже по-хозяйски пнул дверь её спальни ногой и ввалился внутрь с сумками. На комоде звякнула рамка с фотографией покойного мужа Марины.
В эту ночь Марина не спала. Она лежала на узкой кушетке в холодной мансарде под двумя одеялами, слушала, как внизу, в её кровати, раскатисто храпит сват, и смотрела в темный потолок. Обида жгла горло. Но больше обиды был страх. Страх того, что её уютный мир, который она собирала по крупицам после смерти мужа, рухнет под напором этой бесцеремонной силы.
Утром начался настоящий ад.
Марина проснулась от запаха гари. Она кубарем скатилась с лестницы. На кухне было дымно. Галина, в одной ночной рубашке, стояла у плиты и шкрябала ножом по дну любимой Марининой сковородки с тефлоновым покрытием.
— О, проснулась, спящая красавица! — весело крикнула сватья. — А я вот оладушек решила напечь, да что-то сковорода у тебя дрянь, пригорает всё. Я её почистила уже, не благодари.
Марина посмотрела на сковороду. Дорогое покрытие было изодрано ножом до металла. Это был подарок сына на прошлый Новый год.
— Галя... — голос Марины дрогнул. — Зачем же ножом? Это тефлон...
— Да ерунда этот твой тефлон! — отмахнулась Галина, сбрасывая горелые комки теста в ведро. — Маркетинг один. Чугун надо брать, чугун! Вечный материал. Кстати, у нас молоко кончилось, я последнее в тесто бухнула. Ты бы сходила в магазин, а? А то Витя проснется, он без молока кофе не пьет.
Марина молча надела куртку и вышла на улицу. Ей нужно было продышаться. Холодный воздух обжег легкие, но легче не стало. Она дошла до дровяника, села на чурбан и заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы не увидели в окно.
Почему они приехали? Почему именно сейчас? И почему так надолго?
Вернувшись из магазина (идти пришлось два километра пешком по гололеду), Марина застала картину, от которой у неё подкосились ноги. Виктор, стоя на стремянке, прибивал к стене в гостиной огромные оленьи рога. Прямо поверх дорогих обоев.
— Витя! Что вы делаете?! — вскрикнула она.
— А чего стене пустой пропадать? — буркнул сват, вгоняя очередной гвоздь. Штукатурка сыпалась на ковер. — Это я с севера привез, память. У нас дома вешать негде, Галка ругается, а тут — в самый раз. Охотничий домик будет! Красота!
— Снимите немедленно! — Марина впервые повысила голос.
На шум из кухни выплыла Галина, жуя пряник.
— Чего разоралась? Нервная ты какая-то, Марин. Климакс, что ли, играет? Мужик старается, уют наводит, а она орет. Пусть висят, жалко тебе, что ли? И вообще, мы тут подумали...
Галина вытерла крошки с губ и посмотрела на Марину как-то странно. Взгляд у неё стал цепкий, колючий, совсем не такой, как при пустой болтовне.
— Ты, Марин, садись. Разговор есть. Серьезный.
Марина опустилась на краешек кресла, не сводя глаз с обезображенной стены.
— В общем, так, — начала Галина, присаживаясь напротив. — Ты женщина одинокая, места у тебя много. Дом большой, зимний. А мы с Витей подумали... Тяжело нам в двушке городской. Коммуналка растет, пенсия маленькая. Да и детям помогать надо.
— При чем тут дети? — насторожилась Марина.
— При том, — Галина понизила голос, хотя в доме, кроме них троих, никого не было. — Ипотека у них. Душат проценты. Вот мы и решили: нашу квартиру мы сдадим. А деньги — молодым, на погашение. А сами... ну, где нам жить? Не на улице же.
Марина почувствовала, как холодеют руки.
— И... где вы планируете жить?
— Ну как где? — Галина развела руками, словно это было само собой разумеющееся. — У тебя! Места полно, природа, воздух. Мы тебе мешать не будем, хозяйство на себя возьмем. Витя вон рукастый, баню тебе поправит, рога повесит. Веселее втроем-то старость коротать!
— Вы... вы сдали свою квартиру? — прошептала Марина.
— Ну, пока не сдали, — уклончиво ответила сватья, но глаза её забегали. — Квартирантов ищем. Но вещи уже пакуем потихоньку. Так что лыжи — это так, первая партия. Основное после Рождества привезем. Газель закажем.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают старинные часы на стене и как сопит Виктор, слезая со стремянки.
— А Костя... Костя знает? — спросила Марина. Она надеялась, молилась, чтобы сын не знал. Чтобы это была безумная идея только этих двоих.
Галина хмыкнула, достала из кармана халата телефон и, не глядя на Марину, начала что-то печатать.
— А что Костя? Костя — мужик умный. Он понимает выгоду. Это ведь он нам и предложил. Говорит: «Мама у меня одна скучает, дом пустует, а вам деньги нужны. Поживите у неё годик-другой, присмотрите за старушкой».
Мир Марины качнулся и поплыл. Сын. Её Костя. «Присмотрите за старушкой». Ей пятьдесят восемь лет. Она работает удаленно бухгалтером, водит машину, плавает в бассейне. «Старушка».
— Не может быть, — выдавила она. — Костя не мог... без меня...
— Ой, да брось ты эти интеллигентские штучки! — перебила Галина. — Дело семейное. Мы же не чужие люди. Всё, вопрос решенный. Витя, давай, неси следующий ящик с машины, там банки с вареньем, надо в погреб спустить. А ты, Марина, покажи, где у тебя ключи от подвала, а то я дергала-дергала дверь, закрыто.
Марина встала. Ноги были ватными, но внутри, где-то очень глубоко, за слоями вежливости и терпения, начал разгораться не просто огонек раздражения, а настоящий пожар. Она посмотрела на сватью, на дырки в стене от гвоздей, на испорченную сковородку в мусорном ведре.
— Ключи... — проговорила она медленно. — Ключи я не дам.
Галина замерла с открытым ртом. Виктор остановился в дверях с очередной коробкой.
— Чего? — переспросила сватья, набычившись. — Ты что, Марин, белены объелась? Мы к тебе со всей душой, а ты банки зажала?
В этот момент телефон Марины, лежащий на столе, звякнул. Пришло сообщение. Марина механически взяла его в руки. Сообщение было от сына.
«Мам, привет. Там родители Иры к тебе поехали. Ты уж потерпи их, ладно? Мы нашушку квартиру на продажу выставили, деньги нужны срочно, долг у меня большой образовался, вляпался я. Не хотел тебя расстраивать. Пусть они у тебя поживут, пока их квартиру продадим тоже. Иркой решили съехаться в однушку временно. Не звони пока, я не могу говорить».
Телефон выпал из рук Марины и с глухим стуком ударился об пол. Экран не разбился, но светился предательским текстом, который только что перечеркнул всю её жизнь.
Они не сдают квартиру. Они её продают. И квартиру сватов тоже. Чтобы закрыть долги сына, о которых она ничего не знала. "Поживут годик-другой"? Нет. Они собираются жить здесь всегда.
Галина заметила перемену в лице хозяйки. Она шагнула вперед, хищно прищурившись:
— Что там? Костик написал? Ну вот видишь! Я ж говорила — всё согласовано. Так что давай, мать, не жмись, показывай, где у тебя запасы. Мы теперь одна большая семья, всё общее.
Марина подняла глаза. Взгляд её упал на лыжные палки, прислоненные к стене. Острые наконечники блестели в свете тусклой люстры.
— Общее... — повторила она шепотом.
И тут раздался звонок в дверь. Не стук, а именно настойчивый, длинный звонок, которого на даче отродясь не было — кнопка была выведена, но не работала уже лет пять.
— Кто это еще? — удивилась Галина.
Марина подошла к окну. У ворот стояла еще одна машина. Черный джип, тонированный наглухо. Из него вышли двое крепких мужчин в кожаных куртках. Они не смотрели на дом. Они смотрели на забор, сверяясь с какими-то бумагами. Один из них достал баллончик с краской и размашисто нарисовал на воротах Марины жирный красный крест.
— Это еще что за новости? — гаркнул Виктор, бросая коробку.
Марина почувствовала, как холодный пот течет по спине. Она узнала этот джип. Она видела его неделю назад возле банка, когда ездила платить за свет. И тогда ей показалось, что водитель фотографировал её дом.
— Галя, — сказала Марина совершенно чужим, ледяным голосом. — А Костя вам не говорил, *кому именно* он должен деньги?
Галина побледнела, растеряв всю свою спесь.
— Нет... Сказал, банку... А что?
— А то, — Марина кивнула на окно, где мужчины уже начали снимать створку ворот с петель. — Что банк не приезжает в воскресенье вечером с красной краской.
Виктор охнул и осел на стул, схватившись за сердце.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ