— Не режь хлеб такой толстой ломтевой, он ведь вчерашний, — сказал он из-за стола, даже не поднимая головы.
— Сам порежь, — отозвалась она тихо, ложкой мешая в кастрюле.
Запах подгоревшего лука щипал глаза, а на подоконнике клубился пар — окно запотело почти до середины.
— Опять что-то варишь? — он откинулся на спинку стула, уставился в телевизор. — Я думал, просто разогреешь.
— Да я уже не могу на эту кухню смотреть, — сказала она, глядя куда-то мимо. — Целый день в поликлинике. Рецепты, назначения, очереди. Пришла — сразу на плиту. Устала я. Давай закажем чего-нибудь готового?
Он повернулся к ней лениво, как к телевизору, где реклама мешала футболу.
— Заказывай, если хочешь. Только на свои. Я на домашнее рассчитывал.
Она не сразу поняла смысл. Ложка застыла в руке. В кастрюле шипело, булькало, будто там тоже кто-то возмутился.
— На свои? — переспросила она.
— А что? Я продукты покупал. Хочешь суши — твои прихоти, твои траты.
Он снова повернулся к экрану.
Несколько секунд было слышно только, как кастрюля шипит. Затем крышка сдвинулась, и суп убежал — тонкая струйка по плите, вниз на пол. Она машинально вытерла, не говоря ни слова.
Вечером на кухне пахло остывшим борщом и чем-то пригоревшим. Он сидел за ноутбуком, кликал мышкой.
Она присела напротив, держа в руках счёт за коммуналку.
— На карточке пусто, — сказала она, не поднимая головы. — Надо завтра оплатить, а пенсия только через неделю.
— Я ж тебе говорил — отложи заранее.
— Откуда? Мы холодильник почти пустой.
Он фыркнул. — Ты вечно всё драматизируешь.
— Я не драматизирую. Просто нет денег.
Она вздохнула, закрыла счёт. Каждая мелочь в квартире раздражала: капающий кран, скрип дверцы холодильника, обои, отошедшие у плинтуса. Стукнул ветер по форточке, где-то что-то звякнуло — будто дом устал так же, как она.
Утром он ушёл на работу не попрощавшись. Сказал только: "Суп подогрей, я вечером поем".
Она осталась сидеть на кухне. На столе — тарелка вчерашняя, ложка в борще, который уже покрылся плотной коркой. Хотела выбросить, но не выбросила. Просто смотрела.
Днём позвонила дочь.
— Мам, вы к нам на выходные приедете?
— Не знаю, Маша, как получится. У нас тут... дела.
— Ты опять с ним ссоришься?
— Мы не ссоримся. Просто... он не слышит.
Она не стала объяснять. Как объяснить человеку, что устал не только от человека, но и от привычек, запахов, слов, даже звуков его шагов? Скрип половиц в коридоре стал частью раздражения.
Вечером он пришёл раздражённый.
— Опять макароны? — спросил с порога.
— А ты что хотел?
— Ну хоть котлеты сделала бы. Или суп нормальный.
— Варила утром.
— Ну зачем утром, он остыл!
Он открыл кастрюлю, понюхал, поморщился и шлёпнул крышку обратно.
— Есть нечего.
Она тихо поставила чашку в раковину. Звон посуды прозвучал слишком громко.
— Ты можешь хоть раз сказать спасибо? — сказала она, не повышая голоса.
— За что? За макароны?
— За то, что у тебя всё каждый день готово, убрано, чисто.
Он усмехнулся. — Да ладно. Ты ж не на шахте работаешь. Твоё-то дело — сидеть, бумажки подписывать, давление мерить.
Она медленно повернулась к нему.
— Это ты так называешь работу?
— А что, нет? Сидим тут, устала она. Я, между прочим, на ногах весь день.
— А потом домой, к телевизору, и сразу “на свои заказывай”?
— Не начинай опять.
Он отмахнулся, пошёл в комнату, включил новости. Она осталась стоять у плиты, держась за край столешницы. Хотелось сказать ему что-то другое, не про еду и не про усталость, но слова потеряли смысл.
Через пару дней она перестала готовить. Просто не вставала к плите. Покупала себе булку и творог, ела в тишине. Он сначала шутил:
— Опять на диете?
А потом стал злиться.
— И что, теперь голодай?
— Я нет, — сказала она. — Я поела.
— А я?
— Ты же не женщина на кухне. Разберёшься.
Он что-то сказал в спину, но она не ответила.
На третий вечер он разогрел себе пельмени, недоварил их.
— Пресные, как резина, — бурчал, ковыряя.
— Так добавь соли, — спокойно сказала она.
Она даже не смотрела в его сторону.
В доме стало холодно. Батареи еле тёплые, и она спала в носках. Он хмурился, ворчал про ЖЭК, но звонить никому не стал.
Каждое утро они расходились молча. Он на работу, она в поликлинику. Иногда ловила себя на мысли, что ей легче среди чужих людей, где всё понятно: давление, температура, рецепт. А дома — какая-то тягучая тишина.
Однажды вечером, когда он вернулся, она сидела на кухне и писала что-то в блокноте. Перед ней лежали квитанции, старые тетрадки, список лекарств.
— Что это? — спросил он.
— Считаю, сколько уходит.
— Опять свои бумаги? Скажи лучше, ужин есть?
— Нет.
— То есть вообще ничего?
— Есть хлеб.
Он взорвался.
— Ты что, специально издеваешься?
— Нет. Просто ты сказал: на свои. Вот и питаемся, кто на свои.
Он резко отодвинул стул. — Это уже бред.
— Возможно. Но я устала.
Тишина упала как крышка на кастрюлю — тяжело, герметично. Он стоял рядом, потом выругался сквозь зубы и ушёл в комнату.
Ночью встал снег. Она выглянула в окно. Серый свет фонаря падал на подоконник, на стекле разводы после воды. На кухне пахло чем-то кислым — борщем, который стоял уже три дня. Она вылила его, сполоснула кастрюлю, поставила сушиться.
Потом нашла старую папку с документами — паспорта, пенсионные, бумажки на квартиру. Разложила всё по стопкам. Остановилась на странице с их общим счётом. Считала, сколько осталось, сколько снимает он каждый месяц.
На кухне послышался шорох — он вышел.
— Что ты делаешь?
— Бумаги разбираю.
— Ночью?
— Потом не будет времени.
Он зевнул, почесал плечо.
— Иди спать уже.
Она кивнула, но не пошла. Когда шаги затихли, достала новый конверт, положила туда свои документы и одно письмо, адресованное дочери. Написала коротко: "Если что, не волнуйся. Я справлюсь."
Долго сидела, слушая, как в батарее постукивает воздух и как где-то за окном падает снег. Было ощущение конца, странное, притихшее. Но не страшно. Скорее — ясно.
Утром он не заметил ничего. Ел хлеб с сыром, искал свои носки, бурчал насчёт того, что «всё время не на месте».
Она стояла в прихожей, застёгивала пальто.
— Ты куда? — спросил он.
— В поликлинику.
— Сегодня выходной.
— Да. Знаю.
Он пожал плечами. — Ну смотри. Хлеб не забудь купить.
Она посмотрела на него, как чужая.
Взяла сумку.
На коврике возле двери валялась потерянная перчатка, тёмная, смятая. Она подняла её, сунула в карман.
За дверью пахло сыростью и снегом. В лифте тихо играло радио, кто-то хрипло пел новогоднюю песню. Снизу тянуло холодом, и воздух был такой прозрачный, что казалось — дышишь заново.
Она вышла на улицу. Вокруг серость, сугробы, редкие пешеходы. Повернула не в ту сторону, что обычно. Несла сумку и шла быстро, будто боялась передумать.
Телефон в кармане завибрировал — звонил он.
Она глянула на экран, не ответила.
Экран погас. Потом снова вспыхнул — "Ты где? Еду забрать?"
Она выключила звук, пошла дальше.
В этот момент возле аптеки кто-то окликнул её:
— Людмила Петровна? Вы куда это с утра, вся нарядная?
Она обернулась — соседка с третьего, Татьяна Ивановна, в платке и с сеткой.
— Так, по делам, — сказала спокойно.
— А суп вы вчера выбросили зря, я б доела.
— Да он уже всё... остывший был.
Она улыбнулась, но улыбка не держалась, как плохо пришитая пуговица.
Дверь аптеки открылась, запахло лекарствами и хлоркой. Она постояла несколько секунд, потом шагнула внутрь.
Он заметил, что её нет, только к обеду. Телефон отключён, дома тихо. На кухне — пустая кастрюля и список дел на клочке бумаги.
Внизу кто-то крикнул дворнику: «Смотри, опять снегом всё занесло!» — и звук пошёл вверх, рассыпаясь по подъезду.
Он посмотрел в окно. А на подоконнике стоял тот самый конверт. Белый, с её почерком.
На нём — одно слово: "Не ищи".
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ