— Опять конца нет, — буркнула она, пододвигая к себе чашку с остывшим кофе.
В кухне пахло борщом и хлоркой — утром протирала стол. На подоконнике запотевшее окно, темно уже, хотя всего-то четыре часа. Телевизор гудел из комнаты — сын снова залип на новости, как будто от них жизнь лучше станет.
— Мам, — невестка стояла возле холодильника, держа, как щит, пластиковый пакет. — Ты же пенсию получила… дай нам на продукты. После праздников — мышь повесилась в кошельке.
Анна не ответила сразу. Смотрела, как пар от чайника лениво бьётся о лампочку.
— Ага, повесилась… — тихо повторила. — Опять вы не рассчитали?
— Ну мам! — с раздражением. — Ты же видишь, цены какие! Всё подорожало! Нам и так в кредитах по уши!
Сын зашёл, закурил у форточки. Пахнуло дымом.
— Мам, дай немного, потом вернём. Честно.
Анна кивнула — автоматически. Эти «потом» она слышала слишком часто. Потом — в прошлый раз, когда брали на подарок ребёнку. Потом — когда брали на телефон. Потом — чтобы «дотянуть до аванса».
— Сколько вам надо? — спросила наконец.
— Ну, тысяч пять, если есть, — сказала невестка. — Только быстро, у нас ужин пустой совсем.
Анна поднялась, потянулась к шкафчику. Достала кошелёк, поношенный, с отклеившимся уголком.
Вынула три мятых купюры.
— Вот. Остальное сама посчитай, мне свет платить надо.
Невестка недовольно поджала губы, но взяла.
— Спасибо, конечно. Просто ты не понимаешь… сейчас другие времена.
— Понимаю, — сухо ответила Анна. — Раньше тоже не на масле жили.
Повисла тишина. Только капал кран, да телевизор гудел в комнате.
Сын ушёл курить на лестницу, хлопнув дверью.
Когда они ушли, Анна выключила свет и села к окну. Во дворе темно, мокрый снег под фонарём, бликует как грязная вата.
На батареях сушится мокрое полотенце — пахнет сыростью.
Она вспомнила, как в феврале два года назад тоже сидела за этим столом и отдавала деньги — тогда «на ремонт машины». Тоже потом обещали вернуть.
На плитке остывал борщ. Она медленно встала, налила себе тарелку, но не ела. И вдруг проронила себе под нос:
— Мышь, говоришь, повесилась…
Позвонила соседка, Тамара.
— Ну как, опять ходили просить? —
— Ага, после праздников. Мышь у них повесилась, — пыталась говорить спокойно.
— И что ты?
— Что я… дала немного. Детей-то жалко.
— А тебя кто пожалеет, а? — сказала Тамара и повесила трубку.
Поздно вечером дверь снова открылась — сын вернулся. В глазах дым от сигарет, шарф промокший.
— Мам, ты не обижайся. Они там с детьми, расходы…
— Ага, расходы, — сказала она. — Когда ко мне на Новый год не зашли, тоже, наверное, расходы были.
Он молчал.
— Ты же знаешь Ирину… — начал он неуверенно.
— Знаю. Очень хорошо знаю. Ей всегда мало.
Он развёл руками, будто сдаётся.
— Мам, ты чего такая злая стала?
Анна встала. Посмотрела на него, не поднимая голоса:
— Не злая я. Просто считаю. Сколько лет даю, и всё — мыши у них виноваты.
Он отвернулся.
— Ладно, я завтра заеду. Не начинай, ладно?
Когда дверь снова хлопнула, она пошла к тумбочке, достала маленькую коробку. Старый пакет с лекарствами, квитанции, конверт с деньгами, аккуратно перевязанный резинкой. В нём всё, что она копила на весну — хотела новые обои и плитку в ванной.
Села, уставилась на них.
Холод тянул от окна. На столе гулко тикали часы.
Утром позвонила невестка. Голос приглушённый.
— Мам, если трудно, не переживай. Мы сами выкрутимся.
— Да не трудно мне, — тихо сказала Анна. — Просто думаю, может, вам стоит тоже начать откладывать. Хоть по пятьсот в месяц.
— Мам, ну брось! Что с этих пятисот…
— А с моих пяти тысяч, по‑твоему, сильно спасает?
Пауза.
Потом короткое:
— Ладно, не хочешь — не надо.
Щёлк — связь оборвалась.
Анна выключила телефон. Пошла ставить чайник.
Запах хлорки ещё держался с вечера. Вода нагревалась медленно, кран снова капал.
Внучка вбежала через полчаса — весёлая, с косичками, в унтах по щиколотку.
— Бабушка, привет! А мама сказала, денег больше не будет? Она злилась!
Анна улыбнулась криво.
— Не злилась, просто устала. Бабушка потом что-нибудь придумает.
Девочка уселась за стол, взяла ложку.
— У нас дома котлеты подгорели, папа сказал — ты лучше готовишь.
Анна хмыкнула.
— Вот видишь — хоть кто-то во мне сомнений не имеет.
Они ели борщ молча.
Снаружи моросил дождь, на подоконнике собирались капли.
После обеда пришла квитанция за газ — снова больше, чем прошлый месяц. Анна посмотрела, вздохнула, спрятала в ящик. Потом достала конверт с деньгами, повертела в руках.
— Всё туда и уходит… — прошептала.
Вечером зазвонил домофон.
— Это почта, — хриплый голос. — Расписочку.
Она спустилась, расписалась. Конверт плотный, без обратного адреса. Внутри короткая записка:
*«Тихо. Не говори никому. Завтра в десять. Возле магазина. Ты должна знать правду.»*
Анна перечитала два раза. Странный почерк, будто знакомый.
Посмотрела в окно — во дворе тьма, снежная каша, редкие шаги.
Сердце сбилось в неровный ритм, но не от страха — от непонимания. Кто? Зачем?
На кухне снова загудела стиральная машина. Где-то скрипнула дверь на лестнице.
Анна подошла к окну, всмотрелась в мрак. Под фонарём мелькнула женская фигура в капюшоне — стояла пару секунд, глянула вверх, потом исчезла.
Анна задернула занавеску.
Села у стола, прислушалась к гулу машины — тянущему, ровному, будто кто-то дышит рядом.
Записку положила под тарелку, но взгляд постоянно туда возвращался.
*«Ты должна знать правду».*
Какая ещё правда? И почему именно завтра?
Она выключила свет, осталась в темноте.
Только тиканье часов и капли из крана.
В голове вертелась одна мысль: *а если это про них, про сына и Ирину?*
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ