В гостиной квартиры Галины Петровны пахло свежезаваренным чаем и дорогим миндальным печеньем, которое она купила специально к приходу гостей. Воздух был густым и неподвижным, будто ждал первого выстрела. Сама хозяйка, подтянутая, с идеально уложенной сединой, поправляла салфетку на стеклянном столе, выравнивая ее с геометрической точностью. Ее сестра, тетя Валя, сидела в кресле, внимательно разглядывая вазочку с вареньем, а муж тети Вали, дядя Костя, молча смотрел в окно, чувствуя себя здесь явно лишним.
— Ну что, все в сборе, — начала Галина Петровна, не садясь. Ее голос звучал торжественно и немного театрально. — Позвала я вас, потому что в нашей семье грядут большие перемены. Приятные перемены.
Тетя Валя встрепенулась, почуяв в воздухе интересную новость. Дядя Костя медленно перевел взгляд с окна на золовку.
— Артем мой окончательно решился, — свекровь сделала небольшую паузу, чтобы усилить эффект. — Подает на развод. И сразу, без этого… позорного промежутка, женится на Лере. На дочери Игоря Михайловича, своего генерального директора. Вы же знаете Игоря Михайловича?
— Знаем, конечно, из новостей, — быстро откликнулась тетя Валя, и в ее глазах вспыхнул неподдельный интерес. — Так это же… огромное состояние. И связи. И Артемушка наш сразу директором станет, да?
— Не сразу, но путь будет открыт, — с достоинством кивнула Галина Петровна. — Это не просто брак. Это стратегический союз. Наконец-то мой сын выберет себе в спутницы жизни женщину своего круга, а не… — она брезгливо сморщилась, подбирая слово, — не серую мышку.
В комнате повисло молчание. Дядя Костя потянулся за печеньем, но, поймав взгляд жены, убрал руку.
— А Аня? — осторожно спросил он. — А сын? Степа ведь маленький еще.
Галина Петровна махнула рукой, словно отгоняла назойливую муху.
— Аня — ошибка его молодости. Влюбился, ослеп. Она же из простой семьи, сама ничего из себя не представляет, карьеры никакой. Только и могла, что дома сидеть да ребенка растить. И то, скажу вам по секрету, не идеально. Степан у нее болезненный, капризный. А Лера — девушка образованная, с двумя дипломами, языки знает. Она сможет дать моему внуку правильное воспитание, связи, среду.
Тетя Валя закивала, подхватывая настроение сестры.
— Ну конечно! Что она могла дать? Ты, Галя, всю душу вкладывала в сына, одного вырастила, вытянула, квартиру ему помогла купить. А она пришла на все готовенькое. И благодарности никакой. Помнишь, на твой день рождения она тебе какие духи подарила? Дешевку какую-то.
— Помню, — губы Галины Петровны сложились в тонкую ниточку. — У нее вкуса нет. И амбиций нет. Артему нужна женщина-побратим, которая будет его вверх тянуть, а не вниз тащить в свою серую обыденность.
Дядя Костя покашлял в кулак.
— А как же… они же семь лет в браке. Имущество там, квартира… Она же может половину запросить.
— Ничего она не запросит! — голос свекрови зазвенел, как натянутая струна. — Квартира писана на Артема, и первоначальный взнос делали мы с покойным мужем. Это наша семейная собственность. А что они там вместе накопили? Старую машину? Пусть забирает. Мы не жадные. Мы по-человечески. Месяц ей дадим, чтобы собрала свои тряпки и освободила жилплощадь. Для нового этапа в жизни Артема все должно быть чисто.
Она обвела взглядом родню, и ее выражение лица смягчилось, приняв подобие материнской заботы.
— Я переживаю только за Степана. Его нужно мягко, аккуратно перевезти в новый дом, в новую жизнь. Чтобы не травмировать. Лера уже смотрит проекты детской комнаты, с английским интерьером. И школу-пансион подыскивает, элитную.
— А Аня на это согласится? — снова вставил слово дядя Костя.
— Какая разница? — Галина Петровна холодно уставилась на него. — Решение принимает мужчина. Глава семьи. Она будет делать так, как скажет суд. А у Артема, с поддержкой нового тестя, лучшие адвокаты. Он обеспечит сыну будущее, даже если придется через суд отстаивать. Но я думаю, Аня сама все поймет. Она девушка неконфликтная. Смирится.
Тетя Валя вздохнула, полная восхищения.
— Какой у тебя сын молодец, Галя. Настоящий мужчина. Не побоялся все изменить ради роста.
— Я его таким воспитала, — с гордостью сказала свекровь. — Уметь видеть перспективу и вовремя делать правильный выбор. Жалеть тут некого. Каждый занимает свою ступень в жизни. Артем свою поднимается. А Аня… она просто не удержалась на его уровне. Так бывает.
Она встала, давая понять, что совет подходит к концу.
— Так что вот такие новости. Артем сегодня с Лерой и ее родителями ужинает, обсуждает детали. А нам с вами нужно решить практические вопросы. Как помочь Ане побыстрее съехать, чтобы не нервировать мальчика долгими сборами. Может, вы, Костя, с машиной поможете? И, Валя, ты могла бы с ней поговорить по-женски, чтобы без истерик. Объяснить, что так будет лучше для всех. Особенно для Степы.
Дядя Костя молча кивнул, глядя в пол. Тетя Валя уже строила в голове планы разговора.
Галина Петровна подошла к окну, за которым начинало смеркаться, и сказала в стекло, словно констатируя свершившийся факт, тихо, но очень четко:
— Невестка уже уходит. Осталось лишь помочь ей закрыть за собой дверь. Аккуратно. Чтобы не хлопнула.
Темнота за окном была густой и непроглядной, словно вылитый чернильный раствор. Аня стояла посреди кухни, упираясь ладонями в холодную столешницу, и пыталась унять дрожь в пальцах. На экране телефона, лежавшего рядом, застыло последнее сообщение, отправленное три часа назад: «Артем, все в порядке? Ужин держу. Степан спрашивает». Под ним виднелась серая галочка — «доставлено». Ни синей галочки прочтения, ни тем более ответа.
Она закрыла глаза, делая глубокий, но прерывистый вдох. В квартире стояла непривычная, давящая тишина. Обычно в это время, ближе к десяти, доносился звук телевизора из гостиной, где Артем смотрел новости, или скрип клавиатуры его ноутбука. Теперь же был только тихий гул холодильника и едва слышное посапывание Степана из соседней комнаты.
Аня подошла к раковине, где в беспорядке лежали две тарелки, два стакана. Она и Степан ужинали вдвоем. Снова. Третий день подряд. В первый день Артем сказал, что задерживается на важном совещании по новому проекту. Во второй — что у него ужин с потенциальными инвесторами. Сегодня… Сегодня он просто не ответил.
— Мам, а папа когда вернется? — спрашивал Степан за столом, размазывая пюре по тарелке вилкой.
—Скоро, сынок. У него очень важная работа сейчас.
—Он же обещал в субботу в аквапарк.
—Обещал. Наверное, в следующую субботу сходим.
Она слышала фальшь в собственном голосе и видела, как сын это слышит. Он больше не стал спрашивать, лишь угрюмо нахмурился, став похожим на отца в минуты раздражения. Эта маленькая черточка сейчас резанула ее особенно больно.
Аня машинально начала мыть посуду. Горячая вода обжигала кожу, но это ощущение было хоть каким-то якорем в реальности. Она перебирала в памяти последние недели. Отдаленность. Короткие, деловые разговоры. Новый дорогой парфюм, который она не узнавала. Его частые, будто случайные упоминания имени Лера в контексте работы: «Лера предлагает блестящее решение», «С Лерой сегодня встречались с клиентом», «Мнение Леры для Игоря Михайловича очень важно». Раньше она не придавала значения, списывая на рабочие отношения. Теперь же каждое это имя отдавалось в висках тупой, тревожной болью.
Она вытерла руки, снова взяла телефон. Палец замер над иконкой звонка. Позвонить? Но что это будет? Попытка жены, которая надоедает занятому мужу? Или проверка? Она боялась и того, и другого. Боялась услышать раздраженный, усталый голос. Боялась еще больше — услышать фоновый смех, звон бокалов, музыку. Боялась задать прямой вопрос и получить прямой ответ.
Вместо звонка она открыла чат. Написала: «Артем, мы с Степой волнуемся. Давай хотя бы знак, что ты жив-здоров». Отправила. Сообщение ушло, растворившись в цифровом молчании.
Прошло еще полчаса. Аня заглянула в комнату к сыну. Он спал, сжав в руке игрушечный грузовик, который ему подарил отец на прошлый день рождения. Одеяло было сброшено на пол. Она тихо подошла, поправила покрывало, поцеловала его в теплый висок. Он вздохнул во сне и перевернулся на бок.
И в этот момент, когда она выходила из детской, телефон наконец завибрировал в кармане халата. Резко, неожиданно, заставив сердце колотиться где-то в горле.
Аня вытащила его, почти уронив. На экране горело одно имя: «Артем». Но это был не звонок. Всего лишь смс. Короткая полоска текста в уведомлении.
Она нажала на него пальцем, который вдруг стал непослушным, одеревеневшим.
«Надо поговорить. Буду завтра днем. Это важно».
Больше ничего. Ни «как дела», ни «целую», ни «не жди». Сухая, лаконичная директива. Приговор, вынесенный в десяти словах.
Аня медленно опустилась на краешек дивана в гостиной. Тело стало ватным, неподъемным. Она перечитала сообщение еще раз, потом еще, словно пытаясь найти между строк скрытый смысл, частичку тепла, надежды. Но там ничего не было. Только холодная сталь этих фраз.
«Надо поговорить». Они так не разговаривали уже давно. Обычные их диалоги сводились к «что на ужин?», «заплати за садик», «завтра заберешь Степу?». Разговор — это что-то значительное. И, как она знала по горькому опыту подруг, у мужчин «важный разговор» никогда не бывает хорошей новостью.
«Буду завтра днем». Не вечером, не ночью. Днем. В рабочее время. Значит, взял отгул или назначил встречу специально. Выделил время в графике. Как на деловую встречу.
«Это важно». Эти два слова завернули все внутри в ледяной комок. Она поняла. Ощутила это всем нутром, каждой клеткой, уставшей за семь лет от предчувствия этого момента. Ветер перемен, о котором так любил говорить Артем, наконец донесся и сдувал ее с того места в жизни, которое она считала своим домом.
Она не знала, сколько просидела так в полной темноте, не включая свет. Глаза привыкли к мраку, выхватывая силуэты знакомой мебели: его кресло, его журнальный столик, его книжную полку. Все было пропитано его присутствием, которое теперь ощущалось как гнетущее, чужое.
Потом из детской донесся сдавленный всхлип. Степану, наверное, приснилось что-то. Аня встряхнулась, поднялась. Материнский инстинкт сработал автоматически, заглушая нарастающую панику. Она зашла, убаюкала его, прошептала что-то успокаивающее.
Когда его дыхание снова стало ровным, она вышла в ванную. Закрыла дверь на щеколду. Повернула кран с водой на полную мощность. Шум падающей в пустую ванну воды заполнил маленькое пространство, создав белый шум, сквозь который не прорвется ни один звук из квартиры.
И только тогда, глядя в свое отражение в зеркале над раковиной — на бледное лицо с огромными, полными непролитых слез глазами, — она позволила себе опустить голову на сложенные на краю раковины руки. Плечи затряслись. Глухие, бесшумные рыдания, которые не могли преодолеть шум воды, вырывались наружу, отбирая последние силы. Она плакала не о завтрашнем разговоре. Она плакала о тех семи годах, которые теперь, под холодным светом одной смс, внезапно стали казаться иллюзией, большой и наивной ошибкой. И о будущем сына, которое теперь висело на волоске непонятного завтрашнего «важного разговора».
Следующий день тянулся мучительно и бесформенно. Аня будто жила в замедленной съемке: ее движения были вялыми, мысли путались, а в ушах непрерывно звучал навязчивый, как тиканье часов, вопрос: «О чем? О чем он будет говорить?»
Она пыталась заниматься обычными делами — отвезла Степана в садик, заехала в магазин, начала уборку. Но все валилось из рук. Взгляд то и дело прилипал к часам. Артем написал «днем». Это могло быть и в два, и в четыре. Она не решилась уточнять.
К полудню нервы сдали. Аня переоделась из домашних треников в простые джинсы и свитер, нанесла минимум тонального крема под глаза, скрывая следы бессонницы. Это была неловкая попытка сохранить хоть каплю достоинства, встретить его не как опустившаяся хозяйка, а на равных. Хотя чувство равенства исчезло еще до того, как прозвучал дверной звонок.
Он позвонил ровно в три. Звонок был коротким, деловым, без детской трели, которую она когда-то установила.
Сердце Ани ушло в пятки, отдаваясь глухим стуком в висках. Она медленно подошла к двери, сделала глубокий вдох и открыла.
Артем стоял на площадке. Не в своей привычной домашней толстовке, а в идеально сидящем темно-синем костюме, белой рубашке без галстука. От него пахло не ее шампунем и домашним кофе, а дорогим древесным парфюмом и холодом улицы. Его лицо было гладким, спокойным, даже отстраненным. Он держал в руке ключи от квартиры, но не воспользовался ими. Как будто это был уже не его дом.
— Привет, — сказал он, коротко кивнув. Его взгляд скользнул по ней, не задерживаясь, и ушел внутрь квартиры, будто оценивая обстановку.
—Привет, — выдавила Аня, отступая, чтобы пропустить его. Голос прозвучал чужим, сиплым.
Он прошел в гостиную, привычным жестом положил ключи на тумбу у зеркала. Его пальцы на секунду задержались на сломанной резной ручке той самой тумбы — та самая, которую он обещал починить полгода назад. Он отвел руку.
— Садись, — сказал он, указывая на диван. Сам он остался стоять у камина, заняв позицию докладчика перед аудиторией.
Аня послушно опустилась на край дивана, сцепив ледяные пальцы на коленях. Она смотрела на него, ждала, не в силах начать первой.
Артем вздохнул, сложил руки на груди. Его поза, тон, все говорило о неприятной, но необходимой рабочей процедуре.
— Я буду говорить прямо, Аня. Долгих предисловий не будет. Мы с тобой исчерпали наш супружеский ресурс. Мы больше не пара. Мы — два разных человека, которые двигаются в противоположных направлениях. Ты — в одну сторону, я — в другую. И это нормально. Просто наши пути разошлись.
Каждое слово падало, как аккуратно отмеренный удар маленького молоточка. Холодно, четко, без эмоций.
— Что… что это значит, «исчерпали ресурс»? — прошептала Аня. — У нас есть семья. Степан. Общая жизнь.
— Общая жизнь закончилась примерно тогда, когда тебе стало хватать на жизнь роли домохозяйки, — мягко, но безжалостно парировал он. — У нас не осталось общих целей, Аня. Ты не росла вместе со мной. Ты осталась там, где была семь лет назад. А мне нужна женщина, которая будет не просто присутствовать, а станет партнером. Союзником. Которую будут уважать в моем кругу.
— В твоем кругу? — в голосе Ани прозвучала горькая ирония, которую она сама от себя не ожидала. — То есть я, получается, тебя позорю? Я недостаточно хороша для твоих новых друзей?
— Не надо истерик и упрощений, — он поморщился, как от неприятного звука. — Речь не о «хорошести». Речь о соответствии. Об уровне. Ты сама должна понимать, что Лера…
Он запнулся на секунду, впервые за весь разговор, но быстро взял себя в руки.
— Что отношения с Лерой — это встреча двух родственных душ на одном уровне развития. Ее отец, Игорь Михайлович, — мой наставник. И ее поддержка открывает для меня, а значит, и для нашего сына, совершенно иные перспективы.
Имя «Лера» прозвучало наконец вслух. Не в контексте работы, а как нечто само собой разумеющееся, как данность. У Ани похолодело внутри, будто в нее влили ледяную воду.
— Так все это… правда, — сказала она не то ему, не то себе. — Ты изменял. Все это время.
— Я нашел человека, с которым у меня есть будущее, — поправил он, избегая слова «измена». — И я принял решение. Я подаю на развод. Я хочу, чтобы все прошло быстро, цивилизованно и без лишних сцен. Ради Степана.
— Ради Степана? — Аня вскочила с дивана, и ее голос наконец сорвался, наполнившись дрожью и болью. — Ты разрушаешь его семью ради какой-то… карьеры! И говоришь «ради него»?
— Я говорю о его будущем! — голос Артема тоже повысился, в нем впервые блеснули стальные нотки. — Что ты можешь ему дать, Аня? Квартиру в этом панельном доме? Муниципальный садик? Будущее скромного клерка? Я могу дать ему все. Новый дом в закрытом поселке. Лучшую частную школу. Языки, путешествия, связи. Я его отец, и я обязан обеспечить ему максимум возможностей. Ты хочешь этого лишить его из-за своих обид?
Аня смотрела на него, не веря своим ушам. Он говорил так, будто отнимал у нее не мужа, а некое инвестиционное решение.
— И как ты себе это представляешь? — спросила она, и каждая фраза давалась с трудом. — Ты с ней… Он будет жить с вами?
—Конечно. Это лучший вариант. У Леры есть большой дом, для него уже готовится комната. Она прекрасно относится к детям, у нее есть младший брат. Она сможет дать ему гораздо больше, чем…
Он не договорил, но смысл повис в воздухе: «Чем ты».
— Ты хочешь забрать у меня сына? — слова вырвались шепотом, полным такого леденящего ужаса, что Артем на секунду отвел глаза.
—Я не забираю. Я предлагаю ему лучшую жизнь. А тебе — достойные условия. Квартира, понятное дело, моя. Родители вложили в нее слишком много, чтобы делить. Но я не оставлю тебя на улице. Машину ты забираешь. И я готов выплатить тебе единовременную компенсацию. Хорошую компенсацию. Чтобы ты могла снять жилье, встать на ноги. Найти работу.
Он говорил о компенсации, как об отступных при увольнении неэффективного сотрудника.
— У меня есть месяц, чтобы освободить «твою» квартиру, и ты даешь мне денег, чтобы я убралась с глаз долой? И Степан… Степан будет жить с твоей новой женой? Ты с ума сошел, Артем! Никогда! Я никуда не уйду, и сына ты не получишь!
Ее крик, наконец, сорвался с цепи, наполненный всей накопленной болью и страхом.
Артем выдержал паузу, давая ей успокоиться. Его лицо снова стало непроницаемым.
— Аня, прошу тебя, не заставляй меня действовать жестко. Я хочу договориться по-хорошему. Но если ты откажешься от разумных условий… — он развел руками. — У меня будут лучшие адвокаты. Учитывая мои финансовые возможности и стабильность, а также твое… отсутствие постоянного дохода и жилья в собственности, суд вполне может принять решение в пользу отца. Ты же не хочешь, чтобы Степан видел, как мы с тобой судимся, как ты пытаешься оставить его в этой… — он окинул комнату оценивающим взглядом, — в этой обстановке.
Это была уже не просьба, а ультиматум. Холодный, расчетливый и абсолютно беспощадный.
Аня стояла, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать целостность своего мира, который рассыпался на глазах. Перед ней был не муж, не любимый человек, с которым она делила радости и горести. Перед ней стоял успешный, уверенный в себе незнакомец, который видел в ней лишь помеху на своем идеальном пути.
— Выходит, ты все уже решил, — сказала она глухо. — Без меня. Без разговора. Просто поставил перед фактом.
—Я принял взвешенное решение. Для блага всех, включая тебя. Со временем ты сама поймешь, что я был прав.
—Убирайся, — выдохнула Аня, больше не глядя на него. Ее силы иссякли. Сопротивляться сейчас, в этом состоянии, было бесполезно. Нужно было просто, чтобы он исчез. Чтобы этот кошмарный спектакль закончился.
—Подумай над моими словами. Это просто бизнес, Аня. Не усложняй.
Он повернулся,взял свои ключи с тумбы. На пороге он обернулся.
—Я позвоню через пару дней. Надеюсь, к тому времени ты будешь готова к конструктивному диалогу.
Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.
Аня медленно опустилась на пол в прихожей, спиной к холодной двери. Тишина квартиры, которая давила накануне, теперь оглушила ее. В ушах звенело от сказанного. «Исчерпали ресурс». «Соответствие уровню». «Просто бизнес».
И самое страшное: «Степан будет жить со мной».
Она закрыла глаза, прижавшись лбом к коленям. Страх за сына, дикий, животный, был теперь сильнее любой боли от измены или предательства. Этот страх был единственным, что еще могло растопить ледяной оцепенение. Но пока она не знала, как с ним бороться. Мир, в котором она жила, только что рухнул, и на его обломках стоял один-единственный вопрос: что теперь делать?
Прошло два дня. Сорок восемь часов, которые Аня прожила в странном, полусонном состоянии. Она водила Степана в садик, готовила еду, убиралась, но все движения были механическими, будто ее сознание витало где-то отдельно, пытаясь осмыслить и принять новую реальность. Реальность, в которой ее муж стал чужим, расчетливым человеком, всерьез угрожающим забрать сына.
Страх за Степана был единственным, что не давало ей полностью погрузиться в оцепенение. Этот страх гнал ее вперед, заставляя искать хоть какую-то опору. И по старой, наивной привычке ее мысли обратились к Галине Петровне. Свекрови. Бабушке Степана. Женщине, которая всегда подчеркивала свою роль хранительницы семьи.
«Она же мать, — думала Аня, надевая куртку, чтобы ехать к ней. — Она поймет. Она не позволит разлучить внука с матерью. Она ведь тоже растила Артема одна после смерти мужа. Она должна понять меня».
Эта мысль стала слабым лучом в кромешной тьме. Аня почти не помнила, как доехала до знакомого дома в старом, но ухоженном кирпичном районе. Она не позвонила заранее. Боялась, что та не станет разговаривать. Решила действовать нагрянув, рассчитывая на эффект неожиданности и, возможно, на остатки человечности.
Галина Петровна открыла дверь не сразу. Через глазок, должно быть, долго разглядывала незваную гостью. Когда дверь наконец отворилась, на лице свекрови не было ни удивления, ни радости. Была лишь холодная, настороженная вежливость, как при встрече с малознакомым и не слишком приятным визитером.
— Анна, — сказала она, не предлагая войти. — Какой сюрприз.
—Галина Петровна, можно войти? Мне очень нужно с вами поговорить, — голос Ани прозвучал предательски-слабым, полным мольбы.
—Ну, раз уж приехала… Заходи.
Свекровь отступила, пропуская ее в прихожую. В квартире, как всегда, было чисто до стерильности, пахло полиролью и лавандой. Все вещи лежали на своих, раз и навсегда определенных местах. Порядок, граничащий с маниакальностью.
— Снимай обувь, пожалуйста. Только что полы мыла, — бросила Галина Петровна, направляясь в гостиную.
Аня, покорно сняв ботинки, последовала за ней. Она села на край жесткого дивана, в то время как свекровь устроилась в своем любимом вольтеровском кресле, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Ждала.
— Галина Петровна, Артем… Артем был у меня. Он говорит о разводе. И… он хочет забрать Степана жить к себе. К ним. С этой… с Лерой.
Слова вырывались с трудом, путались. Аня смотрела на свекровь, жадно ища в ее глазах понимания, сочувствия, возмущения.
Галина Петровна вздохнула глубоким, усталым вздохом, как человек, которому в очередной раз приходится разбирать чужие ошибки.
— Анна, Анна… Я знаю. Сын мне все сказал. И знаешь, я его понимаю. Как мать — понимаю и поддерживаю.
Аня замерла, будто не расслышала.
— Что… что вы сказали?
—Я сказала, что понимаю его решение. Мужчина должен расти. И ему нужна соответствующая спутница. Ты посмотри на себя, Анна. Ну что ты из себя представляешь? Сидела все эти годы дома, ни карьеры, ни амбиций. Даже себя в порядок привести не могла — всегда какая-то затюканная, в этих своих растянутых свитерах. А мой Артем — он звезда. Он заслуживает большего.
Каждая фраза была точным ударом, нанесенным спокойным, почти сочувствующим тоном. От этого было еще больнее.
— Но… но Степан… Я его мать! — вырвалось у Ани, и в голосе зазвенели слезы. — Как вы можете одобрять, чтобы сына отняли у матери? Вы же сама мать!
Галина Петровна наклонилась вперед, и ее взгляд стал жестким, пронзительным.
— Именно потому, что я мать, я думаю о будущем своего внука. С тобой, Анна, у него какое будущее? Однокомнатная съемная квартира? Бюджетная школа? Ты будешь с утра до ночи работать, чтобы свести концы с концами, а он будет предоставлен сам себе. Это ты называешь материнской любовью? Эгоизм!
— Это не эгоизм! — Аня вскочила, не в силах больше сидеть. — Я люблю его! Я его воспитала! Я всегда была с ним!
—И воспитала из него неженку, который вечно шмыгает носом, — холодно отрезала свекровь. — Потому что ты его кутала, пичкала таблетками от каждого чиха и потакала всем капризам. Нет, с такими подходами ему далеко не уехать. А с Лерой…
При упоминании этого имени лицо Галины Петровны странным образом смягчилось, в глазах появился одобрительный блеск.
— Лера — девушка с идеями. С характером. Она уже сейчас подбирает для Степана прекрасную школу-пансион с углубленным изучением языков и этикета. Она сможет сделать из него настоящего джентльмена, человека высшего общества. У нее для этого есть все ресурсы. И, что немаловажно, правильное понимание дисциплины.
Аня стояла, сжимая кулаки, и дрожь бессильной ярости проходила по всему ее телу.
— Так вы… вы с ней уже общаетесь? Обсуждаете моего сына?
—Моего внука, — поправила ее свекровь ледяным тоном. — И да, конечно, общаюсь. Мы с Лерой быстро нашли общий язык. Умная, воспитанная девочка. Сразу видно — из хорошей семьи. Не то что…
Она не закончила, но презрительный взгляд, скользнувший по Ане с головы до ног, закончил фразу за нее.
— Она уже звала меня в гости, показывала дом. Представляешь, у них отдельная игровая комната для детей с настоящим бильярдным столом и проектором. И сад огромный. А что ты можешь предложить? Песочницу во дворе, где бродят сомнительные личности?
Аня поняла. Поняла все окончательно. Здесь не было союзника. Здесь, в этой стерильной, вымеренной квартире, была штаб-квартира врага. Галина Петровна не просто приняла сторону сына — она уже стала частью его нового мира, где для Ани и ее материнства не было места.
— Вы его… вы его просто продаете, — прошептала Аня, и голос ее сорвался. — Своего собственного внука. За бильярдный стол и связи. Вы меняете его на удобную для вас жизнь.
—Не смей так со мной разговаривать в моем доме! — Галина Петровна встала, и ее осанка стала царственной, гневной. — Я думаю о его благе, а ты — о своих больных амбициях! Тебе просто обидно, что тебя променяли на лучшую модель! Признайся!
Это было уже за гранью. Аня почувствовала, как последние нити, связывающие ее с этой семьей, с этим прошлым, с грохотом рвутся.
— Я ухожу, — глухо сказала она, поворачиваясь к выходу. Больше не было сил, не было слов.
—И правильно сделаешь. И подумай хорошенько над моими словами. Если ты действительно любишь сына — отпусти его. Дай ему шанс на блестящее будущее. А сама… сама устрой наконец свою личную жизнь. Может, еще кто-нибудь найдется, кому твои страдания будут интересны.
Аня вышла в подъезд, не оборачиваясь. Дверь за ее спиной закрылась с тихим, но выразительным щелчком. Она спустилась по лестнице, вышла на улицу, и только тут, на холодном осеннем ветру, позволила слезам наконец хлынуть из глаз. Это были слезы не только боли, но и полного, абсолютного крушения всех иллюзий.
А в квартире Галина Петровна, вернувшись в гостиную, с довольным видом поправила салфетку на столике. Затем взяла телефон и набрала номер.
— Артемушка, это мама.
—Мам, привет. Что случилось?
—Только что была твоя жена. Вернее, уже почти бывшая. Приезжала, пыталась давить на жалость, играть в материнские чувства.
—И что? — в голосе Артема послышалось напряжение.
—Успокойся, сынок. Я ее как следует обработала. Объяснила все с точки зрения будущего ребенка. Поставила на место. Думаю, теперь она понимает, что сопротивляться бесполезно. Просто дай ей немного времени осознать.
—Спасибо, мам. Я знал, что могу на тебя положиться.
—Все для тебя, сынок. И для моего внука. Главное — ты теперь держись твердо. Не поддавайся на ее возможные манипуляции. Помни, ты делаешь это для блага Степы.
—Помню, мам. Еще раз спасибо.
Галина Петровна положила трубку и подошла к окну. Внизу, у подъезда, она разглядела маленькую согнутую фигурку Ани, которая, обхватив себя руками, медпенно шла по улице. Свекровь покачала головой с видом сожаления о неразумном ребенке, который не желает понимать очевидного.
«Проживешь, — беззвучно прошептала она, отходя от окна. — Проживешь, милая. Стерпится — слюбится».
Но в ее голосе не было ни капли настоящего сочувствия. Было лишь холодное удовлетворение от хорошо выполненной задачи. Задачи по очистке пути для своей кровиночки и его блестящего будущего.
Через три дня после визита к свекрови Аня сидела в маленьком, но уютном кабинете в юридической консультации «Правовой щит». Она набрала адрес в интернете, прочитав отзывы о спокойном и компетентном специалисте по семейным делам — Сергее Михайловиче. Выбрала именно эту контору, потому что в отзывах писали: «Не дает пустых надежд, но бьется до конца». Сейчас ей нужна была не жалость, а трезвый расчет.
Пока она ждала, ее пальцы нервно теребили край папки, куда она с утра сложила все документы, какие нашла: свой паспорт, свидетельство о браке, свидетельство о рождении Степана, несколько старых квитанций на коммуналку. Она чувствовала себя неподготовленной, уязвимой, как школьница перед строгим экзаменатором.
Дверь открылась. Вошел немолодой мужчина в очках, с внимательным, усталым лицом. Он не улыбнулся, но кивнул и жестом пригласил ее в кабинет.
— Анна? Проходите, садитесь. Я Сергей Михайлович. Чем могу помочь?
Его голос был ровным, профессиональным. В нем не было ни ложного сочувствия, ни раздражения. Это немного успокоило Аню. Она села, положила папку на стол и начала говорить. Сначала сбивчиво, путаясь в деталях, потом все быстрее, выплескивая накопившуюся боль, страх и ярость. Про Артема, про Леру, про угрозы забрать сына, про требования освободить квартиру. Про свекровь, которая оказалась по другую сторону баррикад.
Сергей Михайлович слушал молча, изредка делая пометки в блокноте. Не перебивал. Когда Аня закончила, иссякла и просто беспомощно смотрела на него, он отложил ручку.
— Давайте по порядку и начистоту, Анна. Эмоции оставим за дверью. Будем говорить о фактах и законе. Первое и главное: несмотря на все его заявления, вы — мать ребенка. И по семейному кодексу РФ, у вас абсолютно равные права с отцом. Ребенка не могут просто так «забрать» только на том основании, что у папы больше денег.
Аня замерла, ловя каждое слово.
— Но… он говорил, что суд встанет на его сторону. Из-за жилья, стабильности…
—Это фактор, но не решающий. Суд в первую очередь исходит из интересов ребенка. А интересы ребенка — это, как правило, сохранение привычного круга общения, режима, а главное — присутствие матери, особенно в его возрасте. Семилетний мальчик? Суд почти наверняка оставит его с вами. За исключением крайних случаев: если мать алкоголичка, наркоманка, не работает и не имеет жилья. Вы под это подходите?
— Нет! Конечно, нет! — горячо выдохнула Аня.
—Вот и хорошо. Значит, этот козырь у него не сработает. Теперь по поводу квартиры. Вы сказали, она куплена в браке?
—Да. Но… первоначальный взнос делали его родители. Он это подчеркивает.
—Это важно, но не отменяет статуса совместно нажитого имущества. Если не было брачного договора, где это оговорено, квартира делится пополам. Вне зависимости от того, чьи деньги были внесены изначально. Он может требовать через суд учесть вклад родителей, но полностью лишить вас доли — нет. Если он хочет оставить квартиру себе — обязан выплатить вам компенсацию, равную половине ее рыночной стоимости. Не какую-то «единовременную помощь», а именно половину стоимости. Имущественный раздел — отдельный процесс.
Аня слушала, и впервые за последние дни в ее груди затеплилась не надежда даже, а что-то другое. Твердая, холодная опора. Закон. Он был на ее стороне.
— А если… если он начнет затягивать, давить? У него есть деньги на адвокатов.
—У него есть деньги, у вас есть право. И у нас с вами — факты. Мы будем действовать по правилам, но твердо. Начнем с того, что подготовим и направим ему официальное письмо с вашей позицией: вы не согласны на его условия, настаиваете на разделе имущества и определении места жительства ребенка с вами. Это поставит его в рамки. Он поймет, что вы не сдались. Дальше — либо договоренность, либо суд. Но теперь уже вы задаете тон.
Он посмотрел на Аню поверх очков.
—Самое главное, Анна: перестаньте быть жертвой. Он ведет себя как агрессор, потому что считает вас слабой. Покажите, что это не так. Не на эмоциях, а на деле. Соберите все доказательства: его угрозы, сообщения, если есть записи разговоров. Фиксируйте все контакты. И главное — ведите себя с сыном максимально спокойно и уверенно. Его нервозность может сыграть против вас.
—Я поняла, — тихо сказала Аня, и ее голос впервые за эту встречу прозвучал твердо. — Я готова бороться.
Они обсудили детали, стоимость услуг. Выходя из кабинета, Аня держала в руках список необходимых действий. Папка с документами казалась теперь не символом беспомощности, а оружием. Страх никуда не делся, но к нему прибавилась решимость. Теперь она знала, что закон — не абстракция. Он может быть стеной, за которой можно укрыть себя и сына.
В этот же самый час, в роскошном бутике в центре города, пахло кожей, дорогим парфюмом и деньгами. Артем стоял у витрины, на которой на бархатных подушечках лежали десятки обручальных колец. Лера, держа его под руку, легко и изящно указывала на понравившиеся модели продавцу.
— Вот это интересное, Ар, смотри, — она указала на широкое кольцо из белого золота с диамантовой дорожкой. — Но, пожалуй, слишком пафосное. А это? Классическое, но с гравировкой…
Ее голос был легким, игривым. Она примеряла кольца, протягивая руку, чтобы Артем оценил.
— Тебе идет, — сказал он, улыбаясь. В этом месте, в этом новом свете своей жизни, он чувствовал себя другим человеком. Успешным, избранным, тем, кто наконец-то строит жизнь по правильным лекалам.
— Знаешь, папа сказал, что после оформления всех бумаг рассмотрит твою кандидатуру на позицию заместителя в новом филиале, — негромко, словно между делом, бросила Лера, любуясь отражением кольца на своей тонкой пальце.
Сердце Артема учащенно забилось. Это было то, о чем он мечтал. То, ради чего стоило идти на трудные решения, ломать старую жизнь.
— Это… это невероятно. Поблагодари отца.
—Поблагодаришь сам, — улыбнулась она. — Когда все будет официально. Когда не останется никаких… хвостов.
Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнул не вопрос, а спокойная уверенность. Она не сомневалась, что все «хвосты» будут быстро и аккуратно устранены.
— С этим нет проблем, — быстро сказал Артем, поймав ее взгляд. — Я все контролирую. Аня… она уже поняла, что сопротивляться бессмысленно. Думаю, в ближайшее время все вопросы будут урегулированы.
— Ну и отлично, — Лера сняла кольцо и протянула продавцу. — Тогда возьмем вот эти. Классика — она всегда беспроигрышна. Как и твой выбор, дорогой.
Она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Артем почувствовал прилив гордости. Все было идеально. Карьера, женщина, будущее. Оставались лишь формальности.
Пока продавец оформлял покупку, Лера, разглядывая другие витрины, спросила с легкой, почти небрежной интонацией, словно интересовалась погодой:
— Кстати, а твоя бывшая уже съезжает из квартиры? Чтобы мы могли начать планировать переезд Степы и ремонт в его новой комнате. Я уже присмотрела обои — с картой звездного неба, очень развивающе.
Вопрос повис в воздухе, простой и циничный, как счет к оплате. Артем на секунду замялся, вспомнив холодные глаза Ани и ее тихий, полный ненависти шепот: «Никогда». Но он тут же отогнал эту картинку. Она сдастся. Должна сдаться. Иного варианта он не допускал.
— Скоро, — уверенно сказал он, обнимая Леру за плечи. — Очень скоро там будет чисто. И мы начнем нашу новую жизнь с чистого листа.
Он произнес это с такой убежденностью, что почти поверил сам. Почти. Где-то глубоко внутри, в самом темном уголке, который он старательно не замечал, шевелился крошечный червячок сомнения. Но сейчас, под восторженным взглядом Леры и в блеске дорогих колец, ему не было места.
Но Артем ошибался. Аня не сдалась. С того дня, как она вышла из кабинета Сергея Михайловича, в ней что-то переключилось. Страх никуда не ушел, но теперь он работал на нее, как топливо, превращая отчаяние в холодную, методичную решимость. Она подписала договор с юристом, и в адрес Артема ушло официальное письмо с ее позицией. Ответом было гробовое молчание в течение недели, а затем — конверт из суда.
Это был иск. Артем, пользуясь услугами дорогой адвокатской конторы, просил суд в срочном порядке определить порядок общения с сыном, а именно — разрешить ему забрать Степана на все новогодние каникулы, с 30 декабря по 8 января включительно.
Сергей Михайлович, просматривая документ, хмурился.
—Предсказуемый ход. Они пытаются задавить вас процедурно и заручиться формальным решением в свою пользу. Показать, что отец активен, заботится, хочет проводить с ребенком праздники. Судья, видя стабильное финансовое положение отца и его «рвение», часто идет навстречу. Будем возражать, но… шансы не в нашу пользу.
Так и вышло. Судебное заседание было коротким и кошмарно обезличенным. Аня, сидя на жесткой скамье, чувствовала себя не матерью, а неким ошибочным приложением к своему же ребенку. Адвокат Артема, гладкий и убедительный мужчина в безупречном костюме, рисовал картину идиллии: отец, обустроивший в новом доме отдельную детскую комнату, готовая принять мальчика с любовью новая супруга (он подчеркнуто избегал слова «мачеха»), планы на каникулы — поездка на загородную базу отдыха, катание на санках, новогодний банкет в ресторане. Всё ради блага ребенка.
Аня, дрожащим голосом, говорила о том, что Степан никогда не оставался надолго без нее, что для него это будет стресс, что их семейная традиция — встречать Новый год дома, вдвоем. Судья, немолодая женщина с усталым лицом, выслушивала ее, но взгляд ее скользил по бумагам: справка о доходах Артема, выписка из банка, документы на собственность. Против этого благополучия слова Ани о тревоге и традициях звучали голословно и… слабо.
Решение было оглашено через три дня. Иск отца удовлетворяется в полном объеме. С учетом его стабильного материального положения и предоставленных комфортных условий для ребенка, препятствий для длительного общения в праздничный период не усматривается. Степан переезжает к отцу 30 декабря в 12:00 и возвращается к матери 8 января к 18:00.
Когда Аня прочитала судебный приказ на портале, она просто опустила голову на клавиатуру. Это был не просто проигрыш. Это было актом насильственного отъема. У нее украли главное — право быть с сыном в самые важные, самые семейные дни года. Те дни, когда его смех, его блестящие от восторга глаза были единственным светом в ее жизни. Теперь этот свет зажигали бы они. Артем, Лера, Галина Петровна. Они украли у нее Новый год.
Вечером 29 декабря она, с лицом, окаменевшим от бессильной ярости, помогала Степану собирать сумку. Он ходил за ней по квартире, маленький, встревоженный, чувствуя гнетущую атмосферу.
— Мам, а почему я еду к папе на так много дней? А как же Дед Мороз? Он ведь сюда придет?
—Придет, сынок. Он точно знает, где ты будешь. И подарок твой тебя найдет, — она говорила, отворачиваясь, чтобы он не увидел, как у нее дрожат губы.
Она клала в сумку его любимую пижаму, игрушку, без которой он не засыпал, книжку. Каждый предмет был словно частью ее самой, которую насильно отрывали.
Утром 30 декабря она не спала вовсе. В двенадцать ноль-ноль в дверь раздался не звонок, а короткий, властный стук. Аня вздрогнула. Артем всегда звонил. Теперь он стучал, как хозяин.
Открыла. На пороге стояла не его, а Галина Петровна. За ней, чуть поодаль, виднелась фигура Артема в дорогой дубленке, он разговаривал по телефону, не глядя в их сторону.
— Ну что, собрались? — бодро, словно отправляясь на пикник, спросила свекровь. Она вошла, не дожидаясь приглашения, и окинула Аню оценивающим взглядом. — Выглядишь скверно, Анна. Нервы себе мотаешь. Все же для лучшего.
Она не обратила внимания на Степана, который робко прижался к ноге матери. Вместо этого она поставила на пол огромный яркий пакет с логотипом дорогого детского магазина.
— Привезла внуку гостинцев к празднику. Новый игровой набор, конструктор, теплый комбинезон. Чтобы у нас всего хватало и ничего твоего не понадобилось.
Аня молча смотрела на нее. Казалось, вся ненависть, вся боль мира сконцентрировалась у нее в груди, но вырваться наружу могла только в виде ледяной, мертвой тишины.
— Степа, иди к бабушке, поедем к папе, — сказала Галина Петровна, наконец обратившись к внуку.
Мальчик посмотрел на мать. В его глазах был немой вопрос и страх. Аня опустилась на колени перед ним, взяла его лицо в ладони. Она должна была сказать что-то, что успокоит его, но в голове была лишь пустота.
— Поезжай, сынок. Все будет хорошо. Папа и бабушка тебя очень ждут. Повеселись как следует. А я… я буду тебя ждать. Очень ждать.
Она обняла его, прижалась щекой к его мягким волосам, впитывая его запах, как талисман на долгие девять дней одиночества. Потом отпустила.
— Ну, довольно нежностей, — нетерпеливо сказала свекровь. — Машина ждет. Давай, Степочка, одевайся.
Она сама начала суетливо натягивать на него куртку, поправляя шапку. Ее движения были резкими, деловитыми. Она взяла его сумку и свой огромный пакет с подарками, одной рукой повела Степана к двери. На пороге она обернулась и посмотрела на Аню. Взгляд был не злой, а… снисходительный. Как на слабое, неразумное существо, которое просто не в силах понять высшее благо.
— Отдохни, наконец, Анна. Тебе надо о себе подумать. Может, сходить куда, развлечься. Мужчину найти, — она произнесла это с такой фальшивой, слащавой заботой, что у Ани похолодело внутри. — Новый год — время новых начинаний. Для всех.
И они вышли. Дверь закрылась. Аня услышала, как на площадке щелкнул замок лифта. Потом — тишина.
Она медленно сползла по стене в прихожей на пол. Квартира, всегда наполненная звуками его шагов, его смеха, его бесконечных «мам, а почему?», замерла в гулкой, невыносимой пустоте. Она сидела так, не двигаясь, не зная, сколько прошло времени. Снаружи потихоньку смеркалось. Наступал канун Нового года, и в тысячах окон зажигались гирлянды, слышался смех, звон бокалов.
Аня подняла голову. Ее взгляд упал на маленькую, скромно наряженную елку в углу гостиной. На самой ее верхушке болталась кривая, вырезанная из картона и разукрашенная блестками звезда, которую Степан сделал в садике в прошлом году. Она встала, подошла к елке. Включила гирлянду. Разноцветные огоньки замигали, отражаясь в стекле балконной двери, за которым лежал чужой, безразличный мир.
Она стояла одна в центре пустой квартиры под тихое потрескивание гирлянды. И в этот момент ледяная, всепоглощающая ярость, наконец, прорвалась сквозь онемение и отчаяние. Она не плакала. Она смотрела на эти мигающие огни, и в ее глазах, сухих и горящих, загорался новый огонь — не надежды, а решимости.
Они украли у нее праздник. Украли сына. Они думали, что сломали ее, что теперь она будет покорно ждать и принимать любые их условия.
Они ошиблись.
Она подошла к столу, взяла телефон и нашла номер Сергея Михайловича. Набрала сообщение, пальцы больше не дрожали:
«Сергей Михайлович,с Новым годом. Решение суда получила. Сына забрали. С понедельника начинаем действовать по вашему плану. Наступать. По всем фронтам. Я больше не буду просто ждать».
Она отправила его.Ответ пришел почти мгновенно, будто юрист ждал этого:
«Понял.Отдыхайте сегодня. С понедельника — война. И с Новым годом. Пусть он станет для них действительно новым».
Аня положила телефон. Она подошла к окну, глядя на сверкающий огнями город, который праздновал, не подозревая о ее боли. Но теперь эта боль стала ее оружием. Они хотели оставить ее ни с чем? Хорошо. Теперь у нее не осталось ничего, что она боялась бы потерять. Кроме сына. И за него она будет драться грязно, жестоко, без правил. Именно так, как дрались они.
Новый год входил в свои права. Где-то там, в теплом, богатом доме, ее сын пытался привыкнуть к чужим стенам. А здесь, в тишине своей разоренной крепости, Аня давала себе клятву. Это была последняя новогодняя ночь, которую они провели врозь. Больше никогда.
Звонок раздался ровно в десять утра второго января. Аня, которая не могла заснуть и просто сидела с чашкой холодного чая, вздрогнула. На экране горело имя «Ольга». Ее подруга со времен университета, единственный человек, которому она, сквозь стыд и боль, смогла рассказать всю правду после новогоднего кошмара. Ольга работала главным бухгалтером в небольшой, но серьезной фирме. Ее реакция была мгновенной и деловой: «Жди звонка. Я кое-что проверю».
— Привет, я слушаю, — голос Ани прозвучал хрипло от бессонницы.
—Привет. Сиди? — Ольга говорила быстро, четко, без предисловий. — Я в офине, у меня двадцать минут. Слушай сюда. Ты говорила, что квартира куплена на деньги его родителей. Ты точно не помнишь, как это оформлялось? Кто платил, с чьих счетов?
—Я… нет, не помню. Тогда мы только поженились, я даже не вникала. Артем все оформлял. Говорил, что это их свадебный подарок. Нотариально, вроде, ничего не было.
—Хм. Подарок… — в голосе Ольги послышалось скептическое мычание. — Ладно, это оставим юристам. Но ты упоминала, что свекровь последние пару лет постоянно давала Артему деньги на какие-то «инвестиции», «помощь другу»?
—Да. Он постоянно говорил, что мама дает в долг под проценты какому-то своему знакомому, а он просто посредник. У нас тогда были трудности с его стартапом, я даже рада была, что у него есть такой источник. Почему?
—Потому что, солнышко, это пахнет не инвестициями, а банальным выводом активов из совместного бюджета перед разводом, — сказала Ольга так спокойно, будто констатировала погоду. — Если есть регулярные переводы от его матери ему на карту в течение, скажем, последних трех лет, а у вас нет брачного договора, то эти деньги, по сути, тоже считаются общими. Он мог их аккумулировать и вывести куда-то, чтобы при разделе показать «ноль» на счетах. Или, что еще лучше, его мамаша могла давать ему наличные, а он их тратил на что-то для себя, не учитывая в общем бюджете. У тебя есть доступ к его старой банковской онлайн, к письмам?
—Нет. Он все сменил полгода назад. Говорил, что из соображений безопасности.
—Предсказуемо. Но начало положено. Ты должна вспомнить все. Даты, суммы, примерные. Любые разговоры об этом. Записывай. Это может быть козырем.
Разговор с Ольгой стал первым практическим шагом в той «войне», которую объявила Аня. Она перестала быть пассивной жертвой, ожидающей ударов. Она начала собирать оружие.
Она достала старый ноутбук и создала папку «Доказательства». Первым делом она скопировала все скудные переписки со свекровью за последний год. Там, среди поздравлений с праздниками и сухих обсуждений визитов к Степану, нашлось несколько жемчужин. Например, сообщение Галины Петровны после того, как Аня попросила помочь с оплатой дорогого лечения зубов сыну: «Дорогая, мы с Артемушкой уже вкладываем в него столько, а ты все просишь да просишь. Надо учиться рассчитывать на свои силы». Или еще одно, после того как Аня высказала недовольство, что Артем постоянно задерживается: «Не ревнуй, милая. Мужчина должен быть в социуме. Ты бы лучше ужин приготовила получше, а не пиццу разогревала».
Эти сообщения, полные ядовитого снисхождения, сами по себе не были криминалом. Но они рисовали картину систематического давления и неуважения, что могло пригодиться в суде для характеристики «морального климата» со стороны родни отца.
Следующим шагом стала запись разговора. Когда через день после Нового года позвонил Артем (вернуть Степана было еще не скоро, но он «хотел убедиться, что все в порядке»), Аня, сжавшись от ненависти, нажала кнопку записи на диктофоне. Их диалог был коротким.
— Как он? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
—Осваивается. Лера купила ему новый игровой комплекс. Кажется, доволен.
—Я хочу с ним поговорить.
—Сейчас неудобно. Они с Лерой занимаются лепкой. Не будем отвлекать. Позвоню в другой раз.
—Артем, он мне звонил вчера. Говорил, что боится темноты в новой комнате и что… что твоя невеста просит называть ее мамой.
На том конце провода повисла тяжелая пауза.
—Ты все выдумываешь и накручиваешь. И ребенку голову морочишь. Лера просто проявляет заботу. А насчет темноты — поставим ночник. Не драматизируй. И прекрати настраивать сына против моей будущей жены. Это недостойно.
—Я просто передаю слова нашего сына. Может, стоит прислушаться?
—Я сам разберусь, что ему нужно. Ты сделала свой выбор — остаться в прошлом. Не мешай нам строить будущее.
Он положил трубку. Запись сохранилась. Его холодный, обвиняющий тон, его нежелание даже обсудить состояние ребенка — все это было на пленке.
Но главный козырь нашелся неожиданно. Листая в отчаянии старые семейные фотоальбомы, чтобы хоть как-то почувствовать связь с сыном, Аня наткнулась на конверт, засунутый между страницами. В нем были бумаги, связанные с покупкой квартиры. Не глядя, она сфотографировала все на телефон и отправила Ольге. Та перезвонила вечером, и в ее голосе звучало возбуждение.
— Ан, ты где это нашла? Это же предварительный договор и расписка! Смотри: в договоре сумма покупки — три миллиона. А в расписке от продавца, что он получил от Галины Петровны Ивановой один миллион в качестве задатка! Видишь? Не от Артема, не от вас обоих, а от нее лично! И расписка не нотариальная, простая, рукописная.
—И что это значит? — Аня не понимала.
—Это значит, что даже если квартира оформлена на Артема, первоначальный взнос сделан его матерью ДО брака. И это может быть основанием для требования признать ее деньги не подарком вам обоим, а долгом. Долгом Артема перед матерью. Который нужно возвращать. И который, скорее всего, не учитывался при ваших общих расходах все эти годы. Это серьезно усложнит раздел. Его адвокаты будут вынуждены учитывать этот «долг». Это наша первая серьезная зацепка.
В тот же вечер, седьмого января, Степан вернулся домой. Он приехал с Артемом, который передал его на пороге, бросив сухое «до восьмого» и развернувшись к лифту. Степан вошел молча. Он был чистым, опрятным, в новой дорогой куртке, которую Аня никогда бы ему не купила. Но его глаза были большими и грустными. Он не бросился к ней в объятия, как раньше, а просто подошел и обнял ее за ноги, прижавшись лбом.
— Мам, я хочу домой, — тихо сказал он.
—Ты дома, сынок. Ты дома, — шептала она, гладя его по голове, и слезы текли по ее лицу сами собой.
Ночью ее разбудил тихий плач. Она вскочила и подбежала к его кровати. Степан спал, но во сне хныкал и ворочался. Аня хотела его разбудить, но в свете ночника заметила мокрое пятно на простыне. У нее сжалось сердце. Степан не мочился в кровать с четырех лет. Она тихо перестелила постель, переодела сонного, плачущего сына, убаюкала его. Утром он ничего не помнил, лишь был капризным и раздражительным.
Когда через два дня история повторилась, Аня в панике позвонила педиатру, старой знакомой докторше Ирине Васильевне. Та, выслушав, спросила не о физическом здоровье, а об обстановке в семье. Узнав про развод и поездку к отцу на праздники, она вздохнула.
— Анечка, это классический психосоматический энурез на фоне стресса. Его маленький мир рухнул. Папа живет отдельно, появилась новая тетя, его вырвали из привычной среды на самые важные для ребенка дни. Его нервная система так реагирует на нестабильность и, вероятно, на скрытую агрессию в новой обстановке. Ему страшно. Лечить надо не таблетками, а успокоением. Ему нужна уверенность, что его мир, его мама — в безопасности. Что его не отнимут.
Этот диагноз стал для Ани последней каплей. Они не просто отнимали у нее сына юридически. Они калечили его психику. Ее тихий, спокойный мальчик стал заикаться на сложных словах и мочиться в кровать от страха.
На следующей встрече с Сергеем Михайловичем она положила на стол папку. В ней были распечатанные переписки, расшифровка записи разговора с Артемом, фотографии документов на квартиру и краткое, со слов педиатра, заключение о состоянии Степана с пометкой «реактивный энурез на фоне стрессовой ситуации».
Юрист просматривал материалы молча, дольше всего задержавшись на медицинской справке. Потом снял очки и посмотрел на Аню. В его взгляде впервые появилось нечто кроме профессиональной холодности. Что-то вроде уважения.
— Вы собрали серьезный арсенал, Анна. Финансовая махинация с долгом матери — это давление на их карман. Запись и переписка характеризуют моральный облик отца и его окружения, их пренебрежение к вашей роли матери. Но это, — он ткнул пальцем в справку, — это тяжелая артиллерия. Суд, рассматривая вопрос о месте жительства ребенка, обязан учитывать его психологическое состояние и интересы. Систематический стресс, приводящий к таким расстройствам в новом окружении отца, — веский аргумент в пользу оставления его в привычной, спокойной среде. С вами.
Он сложил руки.
—Теперь у нас есть что предъявить. Не только защищаться, но и наступать. Готовьтесь. Следующий раунд будет решающим.
Аня кивнула. Она больше не плакала. Глаза ее были сухими и твердыми. Они тронули самое святое — психику ее ребенка. Теперь пощады не будет.
Зал суда напоминал камеру: высокий потолок, темные деревянные панели, запах старой бумаги и пыли. Аня сидела за столом рядом с Сергеем Михайловичем, сжимая в ледяных пальцах сложенный листок — тезисы, которые они готовили всю прошлую ночь. Через проход, за соседним столом, расположились Артем, его гладкий адвокат и… Галина Петровна. Свекровь пришла, чтобы «поддержать сына». Она сидела идеально прямо, в новом темно-синем костюме, ее взгляд, холодный и оценивающий, периодически скользил по Ане.
Судья — та самая усталая женщина средних лет — открыла заседание. Началось с формальностей. Адвокат Артема, Петр Ильич, заговорил первым. Его речь была отточенной и убедительной. Он снова рисовал образ успешного, ответственного отца, предлагающего ребенку «райские условия»: частная школа, просторный дом, путешествия, социальный лифт благодаря новым родственным связям. Он мягко, но настойчиво намекал на «недостаточную социальную активность и ограниченные ресурсы матери», которая «цепляется за ребенка из страха одиночества».
Аня слушала, и внутри все сжималось в холодный комок. Казалось, его слова, подкрепленные финансовыми отчетами, должны были впечатлить любого. Но когда он закончил, Сергей Михайлович неспешно поднялся. Его манера была противоположной — спокойной, почти монотонной, но от этого каждое слово обретало вес.
— Уважаемый суд, мы не оспариваем финансовые возможности отца. Мы оспариваем их приоритет над психическим и эмоциональным благополучием ребенка.
Он начал с документа, лежавшего сверху в папке.
—Представляем суду заключение врача-педиатра Ирины Васильевной Ковалевой, наблюдающей ребенка с рождения. Диагноз: реактивный энурез, возникший впервые за три года непосредственно после длительного нахождения в новой обстановке отца в период новогодних праздников. Врач однозначно связывает это с психоэмоциональным стрессом от резкой смены окружения и нарушения привязанности.
Судья взяла бумагу, надела очки. Лицо Галины Петровны исказила гримаса недоверия.
—Это клевета! — вырвалось у нее шепотом, но достаточно громко, чтобы судья подняла на нее взгляд.
—Прошу соблюдать тишину, — сухо заметила судья.
Сергей Михайлович продолжил, переходя к записи разговора.
—Мы также располагаем аудиозаписью, где отец ребенка, господин Иванов, игнорирует сообщения матери о том, что ребенок боится темноты в новой комнате и испытывает дискомфорт от настойчивых просьб новой сожительницы отца называть ее мамой. Его ответ: «Прекрати настраивать сына против моей будущей жены. Это недостойно». Вопрос: где в этом ответе забота о текущем эмоциональном состоянии семилетнего мальчика?
Артем побледнел. Он не ожидал, что тот короткий, раздраженный разговор обернется против него в суде.
— Далее, — юрист переложил следующую бумагу. — Мы представляем скриншоты переписок между истицей и бабушкой ребенка, Галиной Петровной Ивановой. В них сквозит систематическое пренебрежение к роли матери, попытки дискредитировать ее в глазах ребенка, давление с целью отказа от прав. Это создает токсичную среду, в которую предлагается погрузить несовершеннолетнего.
Галина Петровна уже не могла молчать.
—Это приватная переписка! Искаженная! Она вырвала все из контекста!
—Гражданка Иванова, я вас предупреждаю последний раз, — голос судьи стал жестче.
Сергей Михайлович кивнул, как будто так и должно было быть, и взял последний, самый весомый документ.
—И, наконец, ключевой момент имущественного спора. Мы просим суд учесть при разделе совместно нажитого имущества следующее. Квартира, на которую претендует господин Иванов как на личную собственность, была приобретена с привлечением средств его матери. Имеется расписка, где указано, что один миллион рублей был передан продавцу именно Галиной Петровной Ивановой до заключения брака ее сына. Мы полагаем, что эти средства следует рассматривать не как подарок молодой семье, а как целевой заем, предоставленный лично сыну. Таким образом, при разделе стоимости квартиры должен быть учтен этот долг, что существенно меняет финансовую картину и ставит под сомнение утверждения о «чистоте» имущественного положения господина Иванова.
В зале наступила тишина. Артем и его адвокат лихорадочно перешептывались, листая свои документы. Лицо свекрови стало землистым. Их план, построенный на демонстрации безупречного финансового превосходства, дал трещину.
Дальше были вопросы судьи, короткие реплики сторон. Но энергия в зале уже переменилась. Речь больше не шла о том, кто богаче. Речь шла о том, где ребенку спокойнее, где его не доведут до энуреза требованием называть чужую тетю мамой, где мать, пусть и с меньшим доходом, остается его главной эмоциональной опорой.
Решение оглашали через неделю. Аня сидела в том же зале, одна, без Степана (он был в садике). Сергей Михайлович был рядом. Со стороны ответчиков — только адвокат. Ни Артема, ни Галины Петровны не было.
Резолютивная часть была сухой и юридически выверенной, но для Ани каждое слово звучало как гимн.
«Исковые требования Иванова А.О.об определении места жительства несовершеннолетнего Иванова Степана Артемовича с отцом — удовлетворить частично. Определить место жительства ребенка с матерью, Ивановой Анной Сергеевной. Взыскать с Иванова А.О. в пользу Ивановой А.С. алименты в размере 1/4 части всех видов заработка ежемесячно. Встречный иск Ивановой А.С. о разделе совместно нажитого имущества удовлетворить. Квартиру, расположенную по адресу… признать совместной собственностью. Обязать Иванова А.О. выплатить Ивановой А.С. денежную компенсацию в размере половины рыночной стоимости квартиры за вычетом суммы в один миллион рублей, подлежащей возврату Галине Петровне Ивановой как личный долг Иванова А.О.».
Проще говоря: Степан оставался с ней. Артем должен был платить алименты. Квартира была признана общей, и он был обязан выплатить ей половину ее стоимости, но сначала вернуть долг матери. Его финансовое козыри были биты.
Аня вышла из здания суда. Январское солнце, бледное и холодное, било в глаза. Она остановилась на ступеньках, делая глубокий, первый за много месяцев, по-настоящему свободный вдох. Она не выиграла войну — войны такие не выигрывают. Она отстояла свой рубеж. Свое право быть матерью своему сыну.
Последствия не заставили себя ждать. Артем, получив решение, впал в ярость. Но ярость была бессильной. Долг матери висел на нем, компенсация за квартиру была огромной суммой. Разговор с Игорем Михайловичем, отцом Леры, прошел не так, как он надеялся. Тот, узнав о судебном разбирательстве, долге и, главное, о медицинском заключении, намекающем на нестабильную обстановку в доме зятя, охладел. Позиция заместителя была «временно заморожена». Карьера, ради которой все затевалось, дала трещину.
С Лерой тоже стало сложно. Идиллическая картинка «новой семьи» потрескалась, обнажив суету судов, долгов и нервотрепки. Ее интерес, построенный на образе успешного, перспективного мужчины, пошел на убыль. Свадьбу отложили «до стабилизации обстановки». Аня узнала об этом случайно, от общей знакомой, но не испытала ни радости, ни злорадства. Ее это больше не касалось.
Галина Петровна звонила один раз. Голос ее дрожал от невысказанной ярости и обиды.
—Довольна? Разорила собственного мужа! Оставила внука без отцовского капитала! Эгоистка!
Аня выслушала молча и положила трубку.Больше звонков не было.
Эпилог. Год спустя.
Солнечный субботний день на детской площадке в новом, небогатом, но зеленом районе, где Аня купила небольшую двушку на те самые деньги от компенсации. Степан, окрепший и загорелый за лето, с визгом носился по горке с новыми друзьями. Энурез прошел через три месяца после решения суда, как только исчез главный страх — страх разлуки. Он виделся с отцом через выходные, их отношения стали простыми, немного отстраненными, но без прежней токсичности. Артем выполнял свои обязанности аккуратно, почти механически. Он выплатил долг матери и продолжал выплачивать компенсацию Ане. Они общались только через юриста и по поводу графика встреч с сыном.
Аня, прищурившись от солнца, наблюдала за Степаном. На ее лице была усталость — она уже полгода как вышла на работу бухгалтером в небольшую фирму, — но это была спокойная, мирная усталость. Не та, что от безысходности, а та, что после честного трудового дня.
Вдруг ее взгляд зацепился за фигуру на другой стороне площадки. К изысканной коляске с тентами подошла Галина Петровна. Она выглядела постаревшей, хотя была одета с привычной тщательностью. Она что-то поправляла в коляске, и Аня увидела, как из-под тента показалось крошечное личико. Ребенок Леры и Артема. Их свадьба все же состоялась, тихо, без помпы, когда страсти немного улеглись.
Галина Петровна подняла голову и встретилась с Аней взглядом. На долю секунды в ее глазах мелькнуло что-то сложное — не злость, не ненависть, а скорее усталое, горькое понимание. Понимание цены той «лучшей» жизни, за которую она так боролась. Цена оказалась высокой: отдаленный сын, внук, видящий ее лишь изредка, и новое, хлопотное бремя в виде еще одного младенца, пока ее драгоценная невестка Лера «восстанавливает карьеру».
Аня не стала отводить глаза. Она не улыбнулась, не кивнула. Она просто смотрела, спокойная и недосягаемая. Потом медленно, очень медленно, повернула голову назад, к горке, где Степан махал ей рукой, крича: «Мама, смотри как я могу!»
Она помахала ему в ответ, широко и радостно улыбнувшись своему сыну. А когда снова посмотрела в сторону дорожки, Галины Петровны уже не было. Лишь пустая аллея да покачивающиеся на ветру ветки кустов.
Аня взяла сумку и свистнула Степану.
—Сынок, пошли домой! Мороженое в холодильнике тает!
—Ура! — закричал он, соскальзывая с горки последний раз и бегом направляясь к ней.
Она взяла его за липкую от песка руку, и они пошли. Не к счастью из рекламы, не к идеальной жизни. Они шли к своей жизни. Небольшой, иногда трудной, но честной, спокойной и своей. Туда, где никто и никогда больше не посмеет сказать: «Невестка уже уходит». Потому что та невестка ушла. И родилась Анна. Мать. Хозяйка своей судьбы. И этого было более чем достаточно.