Он стоял рядом с убитым лосем и чувствовал, как у него внутри всё сжимается не от холода, а от того, что это сделали не по охоте, а по наживе. Туша лежала на боку, тяжёлая, неестественно тёплая среди белого. Снег под грудью был в бурых пятнах, у кромки леса валялась пустая банка из под тушёнки, окурки, обрывок полиэтилена. Рядом, чуть в стороне, в сугробе торчала петля из троса, как издёвка.
Пятеро мужиков. Двое ему знакомые, деревенские, лица не чужие, руки те же, что летом жмут на празднике, а зимой помогают вытащить машину из колеи. Один, Пашка, смотрел вниз, будто разглядывал снег, а не лося. Второй, Коля, держался увереннее, но глаз не поднимал, дёргал челюстью, вроде… как от злости.
Трое остальных были чужие. По ним сразу видно, что им всё равно, чей лес, чей закон. Куртки новые, на снегоходах наклейки, в голосах издевка…
Егерь сделал шаг к туше, присел, провёл рукой по шерсти у шеи, там где ещё не схватило коркой алое, и выпрямился.
— Ну что, мужики. Доигрались?
Слова вышли сухие, без надрыва. Он полез во внутренний карман за пейджером, не торопясь, чтобы не показать страх. Пальцы нащупали ткань, потом пустоту. Пейджер был в другом кармане. Он перевёл взгляд на Колю.
— Коль. Ты же понимаешь, что это не охота? Это статья!
Коля дёрнулся, будто хотел сказать что-то, но промолчал. Пашка сглотнул, шагнул чуть вперед, потом остановился.
Чужой, широкоплечий, сделал движение быстрее остальных. Не предупреждая, без разговора. Удар пришёлся в скулу так, что в глазах на секунду вспыхнуло белое пятно. Егерь успел только качнуться, попытаться удержаться на ногах, но второй удар сбил уже наверняка. Колено провалилось в снег, ладони сами ушли к лицу, и в этот момент на него навалились сразу все…
Не драка, а избиение толпой. Сапог в бок, коротко, чтобы выбить воздух из легких. Кто-то ухватил за ворот и рванул, будто хотел выдернуть голову из плечь. В ухо резануло чужое дыхание, запах табака и спирта. Он попытался подняться, но сверху прилетело ещё. Внутри сразу стало пусто, как бывает от сильной боли, когда мозг на секунду выключает всё лишнее.
Он слышал голоса, будто издалека.
— Руки держи, держи его.
— Забирай всё, рацию тоже.
— Не надо, ребят, он же…
Это сказал Пашка. Тихо. Его голос утонул в чужом мате.
Егерь успел увидеть Колю. Тот стоял сбоку, сжимал кулаки, лицо каменное. Потом Коля сделал шаг и ударил тоже. Не сильно, но ударил. Не чтобы убить. Чтобы потом не быть тем, кто “не участвовал”.
После этого мир стал неровным. Снег, небо, тёмные стволы, лосиная туша, всё поплыло, и он провалился без сознания в сон.
*************
Очнулся он от холода, который лез под одежду, как вода. Не сразу понял, где. Под щекой снег был жёсткий, с коркой. Во рту вкус крови и земли. Голова тяжёлая, будто внутри кирпичи. Он попытался вдохнуть глубже, и бок прострелило так, что он застонал.
Пальцы пошевелились. Слава богу, слушались. Он поднял руку к груди, провёл по карманам. Нагрудный пустой. Боковой пустой. Ремень на месте. Куртка на месте. Рюкзака нет. Ружья нет. Рации нет.
Он сел, медленно, чтобы не вырубиться снова. Вокруг лес, плотный, темнее, чем тот что он знал. Никаких следов дороги, никакого зимника. Только позёмка шевелит верхушки, и сухие ветки постукивают друг о друга.
Первое, что пришло в голову, было простое и страшное. Они хотели, чтобы он здесь и остался.
Он заставил себя не думать дальше эти мысли. Не сейчас. Сейчас надо выжить.
Он сунул руку под ремень, туда, где привычно держал нож. Лезвие было на месте. Маленький, на всякий случай держал. Он почти улыбнулся, но улыбка вышла кривой от боли.
Во внутреннем кармане нашлась зажигалка. Лёгкая, дешёвая, а сейчас как золото. Он прикрыл ладонью, щёлкнул. Искра пошла. Значит, есть шанс.
Он поднялся на ноги и тут же понял, что одна нога подводит. Ступня ватная. То ли вывих, то ли просто отбили. Он сделал шаг, второй, прислушался к телу. Дышать больно, но можно. Если ребро треснуло, ему нельзя падать снова и нельзя лежать на снегу.
Ему нужен огонь. И лежанка, желательно теплая. И хоть какая-то стенка от ветра.
Он пошёл к ельнику, туда, где ниже и гуще. Шёл не быстро, экономил силы, но не останавливался. Нашёл упавшую ель, под ней сухо, снег не так набит. Ножом срезал лапник, наломал сухих тонких веток с нижних ярусов, где они были ломкие и без льда. Набил лапником землю так, чтобы не лечь прямо на снег. Сделал настил толстый, руками утрамбовал, чтобы не расползалось.
Потом собрал кору. Сосна дала кусок, который легко отходит. В кармане шуршала береста, она всегда пахнет живым деревом, даже зимой.
Он сложил всё правильно. Сначала тонкое, потом потолще. Костёр прямо на снегу нельзя. Он положил две сырые чурки параллельно, сверху поперёк пару веток, и только на них устроил гнездо из бересты и щепы.
Пальцы дрожали от холода и от того, что внутри всё болит. Он щёлкнул зажигалкой. Огонёк схватил бересту, пошёл, зашипел, как будто сам рад, что его выпустили. Егерь накрыл ладонями, чтобы ветер не сбил, и добавил щепу. Через минуту пламя стало ровнее, и впервые за всё это время он почувствовал что можно перевести дыхание… обдумать все..
Он посмотрел на лес вокруг и сказал вслух, хрипло, будто кому-то рядом.
— Живым выйду. Убью гадов!
Перед глазами на секунду встал сын... И мать, старуха, которая вечно переживает и всё ждёт у окна.
Егерь подтянул лапник ближе, сделал стенку с подветренной стороны, чтобы тепло не уносило сразу. Потом встал, опираясь на ствол, и начал искать глазами хоть что-то знакомое. Следы. Любые.
Через несколько минут он увидел на просвете между деревьями полоску примятого снега, как будто там недавно прошёл снегоход. Не свежую, но и не старую, её ещё не забило полностью.
*********
Он переждал метель которая все это время бушевала вокруг. Не боролся с ней, не спорил. Сидел под елью, у своей низкой стенки из лапника, следил что бы огонь не погас и смотрел, как снег идёт сверху, будто сбоку, шьёт лес белыми нитками. Раз в полчаса вставал, чтобы не окоченеть, подбрасывал тонкие ветки, и снова садился греться.
Ночь вышла длинная. Он спал обрывками, по десять минут, и каждый раз просыпался от того, что холод подбирался к ногам. Рука сама тянулась к штанине, к ботинку, щупала. Не пропала ли чувствительность.
Самое мерзкое было не то, что болел бок. Самое мерзкое было то, что в голове всё время всплывали лица. Не трое чужих, которые били уверенно, как по мешку. А свои, деревенские. Пашка, который шепнул “не надо”, и тут же отступил. Коля, который сначала стоял каменный, а потом ударил, пусть и не сильно. Егерь ловил себя на том, что хочет найти для них оправдание. И тут же злость поднималась снова, горячая, короткая.
К утру метель стала слабее. Ветер ещё рвал верхушки, но уже не валил снег стеной. Огонь доживал на углях, дым стелился низко, и было слышно, как в лесу трещит мороз, как будто где-то рядом ломают сухие прутья.
Он поднялся, разогнул спину, постоял, пока не перестало мутить. Пошевелил пальцами, растёр ладони. Ногу чувствовал хуже, чем вечером. Боль ушла, но это не радость, это беда. Значит, немеет.
— Что ж ты, Иваныч, за человек такой, — сказал он себе вслух, хрипло, будто ругался не на судьбу, а на последнего упрямца в лице себя же самого. — Вот зачем полез к этим? Надо было выследить, да и только! А там бы в деревне накрыли бы их.
Он знал себя. Если сейчас начать жалеть себя по-настоящему, через час сядет и уже не встанет.
Он проверил карманы по привычке. Нож на месте. Пейджер тоже нашёлся, в нагрудном, чудом не вытащили. Толку от него здесь было мало, связи в метель нет, но само ощущение, что что-то своё осталось, добавляло радости.
Он затоптал угли снегом, чтобы не оставить дымный след, и пошёл на север. Не по следу, не по дороге. Просто туда, где должна быть деревня.
Шагал долго. Часов пять, как ему показалось. Может, меньше, может, больше. Он шёл и слушал тело. Бок отдавал при каждом вдохе. В горле саднило от холодного воздуха. Ногу сначала ломило, потом стало просто тяжело, а потом всё ниже колена будто онемело. Он несколько раз останавливался, приседал, растирал ступню, стучал носком о ствол, чтобы вернуть кровь. От этого становилось больно, и это было хорошо. Боль значит, что живое.
Снег снова начал лететь, не такой яростный, но вязкий, липкий. Лес впереди светлел. Он понял, что выходит к окраине.
И тогда он увидел деревню.
Сначала не дома, а ровную линию темноты, где лес обрывается. Потом крыши, едва различимые на фоне белого. А над всем этим низко висело огромное солнце, красноватое, размытое в снегу. Оно уходило за лес, и от этого света деревня казалась далёкой, как будто не пять километров, а целых пятьдесят.
Он остановился, потому что сердце вдруг стукнуло сильнее. От тревоги. Так бывало на охоте, когда зверь где-то рядом, но ты его ещё не видишь.
И почти сразу впереди показались фары снегохода.
Жёлтые точки, которые резали метель и быстро росли. Звук пока не дошёл, только свет. Егерь мгновенно присел, ушёл в тень ельника, прижал ладонь к стволу и заставил себя дышать тише. Он смотрел на эти фары и понимал простую вещь.
Если это опять они, то второй раз ему могут уже не оставить ни ножа, ни огня, ни шанса.
************
Домой он подходил украткой. Если его где и ждут, то здесь, у собственного крыльца. Он не пошёл по улице, обогнул огороды, держась за заборы и тёмные места. Снег всё ещё летел, но уже не стеной. Ветер гонял позёмку по дороге, и от этого казалось, что следы исчезают сами собой.
К задней двери он подошёл со стороны огорода. Дёрнул ручку аккуратно, без рывка. Чтобы петли не скрипнули. В чулане пахло сырым деревом, залежалым картофелем и газом. Котёл стоял в углу, тёплый, ровно шипел. Он прислонился к стене и на секунду закрыл глаза. От тепла сразу повело, как бывает после долгого холода. Но расслабляться нельзя.
Он прошёл на кухню, стараясь не шуметь. Мать сидела у стола, руки на коленях, спина ссутуленная. Увидела его и сразу поднялась..
— Вернулся наконец! Что ж ты пропал, сынок!?
Иван Иваныч даже не стал разуваться как следует, только стянул валенок, с больной ноги. Лицо у матери было серое, глаза влажные, губы дрожат. Он увидел это и почувствовал, как внутри поднимается тяжесть. Ему сейчас нельзя было разбираться с этим. Не сейчас.
— Не сейчас, мама, — сказал он и сразу отвернулся к чайнику.
Чайник как раз закипал, крышка дрожала. Он налил себе кипятка в кружку, не добавляя ничего. Пальцы дрожали мелко, кружка звякнула о край. Он сделал пару глотков, обжёг язык, но это даже помогло, вернуло в голову ясность. В груди тянуло при вдохе, бок отзывался тупо, нога ниже колена будто чужая.
По телевизору заверещала реклама. Сначала что-то про “Калгон”, потом на экране возникли яркие буквы, и детский голос заорал про тётю Асю. Женщина с улыбкой показывала порошок, будто в стране нет ничего важнее стирки. Иван Иваныч не смотрел, но слышал каждое слово.
— Ты что весь мокрый, — снова начала мать, уже тише. — Ты где был, Господи, у тебя лицо…
— Потом, — сказал он и поставил кружку. — Сиди чай пей.
Он пошёл по коридору, не торопясь, прислушиваясь к дому, к двору, к любому скрипу снаружи. Остановился у комнаты сына, приоткрыл дверь.
Сын сидел на полу перед телевизором, держал в руках пистолет от “Денди”. На экране летали утки, он стрелял быстро, не оборачиваясь. Лицо сосредоточенное, губы прикушены. Рядом валялась кассета, коробка, провод от приставки.
— Сына, — сказал Иван Иваныч. Голос вышел хриплый.
— А?... Чего тебе пап? — отозвался сын, но даже головы не повернул, снова выстрелил, и утка упала.
Иван Иваныч посмотрел на него секунду дольше, чем надо. В этом мальчишке было всё, ради чего он не имеет права пропасть в тайге. Он хотел сказать что-то нормальное, по-человечески, но слова сейчас только мешали.
— Долго не играй, глаза посадишь! И кинескоп, — сказал он привычно, выполняя обязанность отца.
Сын буркнул что-то невнятное и снова уткнулся в экран.
Иван Иваныч закрыл дверь тихо. Вернулся на кухню. Мать стояла у стола, сжимала полотенце в руках, смотрела на него так, будто сейчас он исчезнет снова.
— Мама, слушай внимательно, — сказал он, не повышая голоса. — Если кто придёт и спросит, ты меня не видела. Поняла.
— Господи… Ваня…
— Поняла? — повторил он жёстче, но без злости.
Мать кивнула, и у неё дрогнула нижняя губа.
Он прошёл в кладовую. Там, в углу, за старым хламом, стояло его ружьё. Он взял его, проверил быстро. Патроны нашёл там же, в жестянке. Пальцы всё ещё плохо слушались, но уже лучше. Он сунул патроны в карман, застегнулся.
У батареи постоял минуту, чтоб согреть руки и ногу. Тело отогревалось и начинало болеть иначе, глубже. Он терпел. Натянул тёплую куртку, шарф, шапку. Затянул ремень крепче, чтобы ребро не так отзывалось при ходьбе.
Перед выходом посмотрел на мать.
— Дверь не открывай никому, пока я не вернусь.
— Куда ты, сынок? — прошептала она.
— К участковому, — ответил Иван Иваныч. — Скоро вернусь…Наверное..
Он вышел тем же путём. Задняя дверь закрылась за ним мягко. Во дворе снова летел снег, воздух был сырой и ледяной. Он держал ружьё так, чтобы не бросалось в глаза, и пошёл к участковому, не по главной улице, а по краю, вдоль заборов, где фонари светили хуже и где меньше свидетелей.
*************
Участковый Тарас сидел у себя дома не в форме. В майке, в домашних штанах, с расстёгнутой жилеткой, будто так и положено принимать решения про чужие жизни. На кухне было тепло, окна запотели, на подоконнике стояли две пустые литровые банки из под солёных огурцов. Над столом лампа под жёлтым абажуром, клеёнка в мелкий узор, от батареи тянуло жаром.
На столе стояла глубокая миска с пельменями. Сметана густая, белая, ложка в ней стоит. Рядом нарезка, сало с прослойкой, лук кольцами, чёрный хлеб. На сковороде шкворчали сухарики, домашние, толстые, натёртые чесноком, запечённые с хреном. От них шёл такой запах, что слюньки текли. У стены, на отдельной тарелке, лежала оленятина, паренная в вине, тёмная, мягкая, с соком, который оставлял на вилке жирный блеск.
Тарас ел неторопливо, с видом человека, который никуда не спешит. Напротив него сидел незнакомец, городской, чистый, в дорогом костюме. У него руки были ухоженные, ногти ровные, а взгляд спокойный, будто он зашёл обсудить ремонт, а не преступление. Сбоку, ближе к двери, сидел Пашка. Пиво держал двумя руками, пил маленькими глотками, хрустел сухариками, но жевал аккуратно, как будто боялся громко шуметь.
Тарас подцепил пельмень вилкой, макнул в сметану, откусил и сказал, не глядя на незнакомца.
************
— Доля прежняя меня не устраивает. Мне риски! Вы по лесу катаетесь…. А я если что, первый крайний!
Незнакомец улыбнулся одним уголком рта, будто разговор шёл о стоимости дров.
— Риски у всех. Тарас…. Ты не в лесу живёшь, ты в кабинете. Бумага твоя… Подпись твоя... Значит и цена твоя... Говори сколько ты хочешь?
Тарас налил в рюмку самогон. Самогон был прозрачный, резкий, пахнул зерном и чем то сладковатым. Он не пил сразу, подержал рюмку в пальцах.
— Разумная, цена… — сказал он. — Это когда я сплю спокойно. А вы мне вчера устроили суету!
Пашка напрягся. Он опустил глаза на кружку, сжал её крепче.
Незнакомец отрезал кусок оленятины, пожевал, запил глотком и спросил будто между делом.
— Егерь ваш. Иваныч. Он что, правда такой упёртый?
Тарас поставил рюмку, посмотрел на Пашку, потом на незнакомца.
— Упёртый...ха… Он местный! Думает, что закон в тайге работает так же, как на бумаге.
Пашка кашлянул, проглотил сухарь, сказал тихо, будто оправдывался.
— Он нормальный был. По человечески все решал. Просто… лезет.
Тарас сразу отрезал, спокойно, без крика.
— Нормальный!?... Нормальный - это когда молчит и не мешает людям зарабатывать.
Незнакомец повёл рукой над столом, как будто раздвигал дым от сигареты.
— Ладно. Что с ним? – спросил тарас.
Пашка снова сделал глоток пива. Руки у него дрожали чуть заметно. Он не хотел говорить, но молчание стало тяжёлым, и один из тех, кто пришёл с незнакомцем, ответил вместо него. Этот мужик был ближе к окну, лицо серое, губы тонкие, взгляд пустой.
— Отвели в лес. Кинули. Ружьё забрали, рюкзак тоже. Ночь там нынче лютая. Он там сам окоченеет.
Тарас не показал удивления. Только потянулся к миске, будто его это не касалось.
— Вы точно уверены?.
— Точно, — сказал тот же. — Он без всего. Мы его ещё подальше увезли. А если вдруг полезет, — мужик усмехнулся, — у нас спецы есть. По пейджеру высветят. У них знакомые. Радио. Железки всякие.
Пашка дёрнулся, тихо, будто его ударили словом.
— Да какие спецы… — начал он и замолчал.
Незнакомец посмотрел на Пашку внимательно. Не злым взглядом, а оценивающе.
— Ты чего мямлишь?
Пашка глотнул, хрустнул сухарём.
— Я просто… если он выйдет. Он же не дурак. Он дорогу знает.
Тарас усмехнулся и всё же выпил. Одним махом. Выдохнул, вытер губы тыльной стороной ладони.
— Не выйдет. С такой ногой не выйдет. А даже если выйдет, он мне что предъявит. Скажет, что его в лесу оставили. Кто оставил. Пятеро мужиков. Без свидетелей.
Незнакомец откинулся на спинку стула, пальцем постучал по столу.
— Весной. Тарас. Если что, тело поближе найдешь. Чтобы случайно, как будто. Ты выходишь, оформляешь. Замёрз. Потерялся. Сам виноват. Понял?
Тарас кивнул, как будто это и было его работой.
— Понял.
Пашка побледнел. Он смотрел в стол. Рот у него чуть приоткрылся, как будто не хватало воздуха.
— И потом, — продолжил незнакомец, — приедет новый егерь. Правильный. Не герой. Чтобы зарабатывать не мешал. И чтобы на бумаге всё ровно выходило. У тебя есть такие на примете?
Тарас взял сухарик, хрустнул. Чеснок ударил резко, даже слёзы на глаза выступили, но он будто и этого не заметил.
— Найдём.
И в эту секунду Пашка резко поднял голову.
— Смотрите!
Все одновременно повернулись к окну. За стеклом метель уже не такая яростная, но снег всё ещё летел. По улице, вдоль заборов, шёл человек. Согнувшись, в тёмной куртке, с ружьём в руках. Шёл не по центру дороги, а по краю, в тени. Лицо не видно, но походка была знакомая. Тяжёлая. Упрямая.
Тарас встал так быстро, что табуретка опрокинулась.
— А ну прячьтесь! Горе киллеры.
Он махнул рукой на соседнюю комнату.
— Быстро. Туда. И сидите тихо. Если пискнете, я вас тут же сдам, поняли. Мне тут трупы в доме не нужны!
Мужики поднялись, зашуршали куртками, Пашка запнулся о коврик, чуть не уронил кружку. Тарас схватил со стола вторую рюмку, вылил в раковину, смахнул салфеткой капли, включил звук у телевизора, где всё ещё мелькала реклама. Потом быстро придвинул миску, сел обратно и сделал вид, будто он один, будто он просто ужинает.
А за окном фигура уже подходила ближе, и свет от уличного фонаря на секунду лег на лицо. Иван Иваныч. Живой!
*****************
Иваныч вошёл без стука. Дверь открылась, и в кухню сразу втянуло холод, снег, сырой воздух с улицы. Тарас поднялся так резко, будто у него пружина в спине.
— Иваныч! Ну ты живой, ёлки. А я думаю, где тебя носит…?
Он улыбался широко, слишком широко. Голос сделал весёлым, почти праздничным. Иваныч шагнул внутрь, не снимая шапки, только стряхнул снег с плеча. Глаза у него были сухие. Он посмотрел на стол, на пельмени, на тазик сметаны, на ломтики хлеба. Посмотрел как человек, который понимает, что тут ели не просто так, а отмечали.
— Садись, — сразу предложил Тарас, суетливо. — Чего стоишь? Метель вон какая. Ты промёрз, небось.
Иваныч молча сел за стол. Не в почётное место, а так, чтобы видеть дверь, коридор и окно одновременно. Снял рукавицу, положил на колено. Левой рукой потянул к себе бутылку, налил самогонки в рюмку, но не выпил. Повернул рюмку чуть, посмотрел, как жидкость блеснула.
Тарас, чтобы заполнить тишину, заговорил сразу.
— Погода, а!? Вот какая должна быть зима. Славная! Новый год будет отличный, я тебе говорю. А то тёплая осень была, думал, всё, расползётся снег…
Он болтал и болтал, будто словами могскрыть то, что было у него в глазах. Иваныч слушал, не перебивая. Потом медленно снял ружьё с плеча и положил его на стол.
Положил так, что ствол смотрел прямо на Тараса.
В кухне сразу стало тихо. Даже реклама из телевизора где-то на заднем плане звучала как будто из другой квартиры. Тарас замер. Пельмень у него был во рту, он не проглотил и не вытащил, просто сидел и смотрел, как будто ему перестали давать воздух.
Иваныч чуть наклонился вперёд. Глаза прищурил.
— Я к тебе как к другу шёл, Тарас. А гляжу… попал в интересную ситуацию.
Тарас сглотнул наконец, но пельмень будто застрял в горле.
— Ты чего это… Иваныч?
Егерь не поднял голос. Он говорил ровно, как на работе, когда объясняют, что будет дальше, если человек не поймёт по-хорошему.
— Да вот, Тарас… Смотрю я, а у тебя следы мокрые на полу... А возле двери — свежая вода и снег. Кто у тебя в комнате?
Тарас дёрнулся глазами в сторону коридора и тут же вернул взгляд на ружьё. Лицо у него стало белым, как эта сметана на столе.
— Никого, — прошипел он, и голос у него сорвался на тонкую нитку. — Ты чего выдумал?
Иваныч не двинулся. Только пальцами, медленно, провернул рюмку на месте, так что стекло тихо скрипнуло по клеёнке.
— Никого, — повторил он. — А дышит кто? Слышу, как в соседней комнате люди сидят и воздух экономят… поди опять твой брат с кумом напились!?
Тарас попытался улыбнуться, но улыбка вышла как судорога.
— Да ты… тебе показалось. Метель, в ушах звенит. Ты ж сам… с лесу…
— С лесу, — спокойно согласился Иваныч. — Меня туда отвели. Кинули. Ружьё забрали. Рюкзак забрали. И ты, Тарас, как участковый, должен был первым искать. А ты тут пельмени ешь.
Он слегка постучал ногтем по стволу ружья…
— Я пришёл узнать, ты со мной или против меня.
Тарас сидел, не шевелясь. Глаза бегали, как у человека, который уже понял, что выкрутиться не получится, но всё равно ищет выход из ситуации…
— Иваныч… ты не руби с плеча, — выдавил он наконец. — Давай спокойно. Ты ж… ты ж живой. Всё же нормально.
Иваныч чуть наклонил голову, будто прислушался, и сказал тише.
— Я живой не потому что нормально. Я живой потому что я упрямый. А вот насколько нормально у тебя в соседней комнате — сейчас узнаем.
***********
Дверь в соседнюю комнату распахнулась так резко, что лампа над столом качнулась. На пороге показался Пашка. Лицо у него было мокрое, глаза круглые, как у человека, который только сейчас понял, что назад уже не выйдет. Он поднял руки, будто мог ими остановить выстрел.
— Иван Иваныч, не стреляйте!
Егерь даже не встал. Он сидел, как сидел, только ладонь легла на цевьё, и ружьё, лежавшее на клеёнке, сделало дело. Выстрел хлопнул коротко, в кухне сразу стало тесно от дыма и запаха пороха. Тарас получил в живот, рот у него открылся без звука. Он попытался вдохнуть, но медленно сполз под стол, цепляясь руками за край.
Пашка заорал. Он рванулся назад, в комнату, и в этот момент Иваныч дал второй выстрел, уже поднимая ствол. Пашка упал плашмя.
Егерь поднялся, он выскочил во двор, прихрамывая. Холод ударил в лицо, снег валил еще гуще. Иваныч прижался к наружному косяку входной двери, встал так, чтобы видеть часть двора, и замер. Тишина стояла натянутая. Изнутри слышалось только, как Тарас под столом захлёбывается, пытается что-то сказать, и вместо слов выходит мокрый хрип.
Иваныч поймал себя на мысли, что они не полезут через дверь.
Он двинулся вдоль стены, не бегом, а короткими шагами, чтобы не выдать себя. Снег под ногами скрипел, и каждый скрип казался слишком громким. Он обошёл угол, дошёл до окна той комнаты, куда Тарас их загнал.
Так и есть.
Рама была приоткрыта, занавеска отодвинута. Один из чужих уже вылезал наружу, опираясь руками о подоконник. Второй следом. Третий задержался внутри на секунду, будто проверял, не осталось ли там чего то важного.
Первый, оказавшись на снегу, почти сразу вскинул пистолет. Не целясь, не вымеряя. Просто поднял и дал два выстрела в сторону угла, где мог быть егерь.
Иваныч не успел уйти полностью. Он только начал разворачиваться назад, и в этот момент его как будто ударили кулаком в живот. Жёстко, тупо, без предупреждения. Ноги на секунду ослабли. Внутри вспыхнула резкая боль, и стало горячо под курткой.
Он отпрянул за угол, вжал плечо в бревно. Воздух стал коротким, жадным. Он прижал ладонь к животу и почувствовал мокрое, тёплое. Пальцы сразу стали липкими.
Егерь не застонал. Только выдохнул через зубы, чтобы не потерять голову. Внутри всё холодело от понимания, что теперь он не просто пришёл разбираться. Теперь у него счёт пошёл на минуты и на шаги.
За стеной послышались торопливые голоса. Чужие двигались быстро, уверенно. Они думали, знали что попали в него.
Иваныч стоял, прижавшись к углу, и слушал их шаги по снегу. Ружьё было у него в руках. Перезарядив он сделал два выстрела.
Темные фигурки людей пошатнулись и одна упала, там в далеке лицом в сугроб…
*********
ЭПИЛОГ
Дальше всё пошло быстро.. Иваныча судили за убийства, за превышение пределов самообороны, за то, что “мог иначе” и “должен был отступить”, будто у него под рукой была не зима и не пистолет за стеной, а кабинет с мягкими креслами. Учли, что он выжил после нападения, что был один, что его пытались оставить в лесу, что стреляли по нему первым. Но всё равно дали три года общего режима. На приговоре мать сидела белая, и ревела... Сын смотрел не мигая, и в этом взгляде было больше взрослого, чем у многих мужиков в зале.
Тех двоих, что выжили, пожалели. Им дали условно, прицепив к делу хищение, браконьерство, всё как положено, чтобы на отчёте выглядело, будто система работает. Пока Иваныча не было, его место занял другой. Не тот, кто знает лес, а тот, кто умеет улыбаться и молчать, когда надо. Удобный для всех, кроме тайги. И когда весной пошла вода и сошёл снег, в лесу стало заметнее то, что изменилось: новые петли на тропах, свежие кострища, пустые бутылки под елями, новые делянки. Тайга не жаловалась. Она просто умирала.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА