Наша деревня – одно из тех загадочных местечек, неизвестно как и почему вообще существующих. Затерянная в глуши, между вековых сосен старого леса, толком обитаемой она не была никогда – пара десятков домов не в счет – но при этом своего очарования не теряла. Было в ней что-то… такое, особенное. Хотя, почему было? И есть. Вот только очарование это оказалось подпорчено суровой и абсолютно мистической реальностью.
Вообще-то у нас тут всегда тихо было. Людей мало, все свои, знакомые с колыбели до гробовой доски. Чужаки у нас – явление крайне редкое, состоящее в основном из туристов и заблудившихся автолюбителей, свернувших не туда. Сами участки тоже как ничто другое способствовали уединению – между домами расстояние было такое, что от одного до другого только кричать изо всех сил. Может поэтому, а может потому, что лес вокруг не особенно приветствовал бурные диалоги, и сами люди выглядели суровыми, нелюдимыми.
Нет, чисто по-соседски попросить помощи, просто поздороваться при встрече, обсудить цены в магазине или обменяться, например, рецептами закруток, можно было всегда и с любым. Но в душу как-то никто никогда не лез и на чай не звал, не было это почему-то принято. Поэтому, когда моя бабушка ушла, я как-то незаметно даже для себя почувствовала… ну, одиночество наверно.
«Выходить в люди» мне не хотелось, в город, несмотря на регулярную промывку мозгов от родителей, возвращаться тоже не планировалось, да и незачем было. Моя работа позволяла мне сидеть дома (интернет в деревне все же был), а за покупками или по другой нужде я могла в любой момент доехать на собственной машине. Но новому соседу, внезапно объявившемуся на горизонте, я иррационально обрадовалась. Почему-то мне показалось, что он мое одиночество как-то развеет.
Но зря. Купив у бывших хозяев старый дом на границе с моим участком, мужчина благополучно окуклился в нем, с порога принимая общие правила игры. Соседом он оказался тихим, вполне приличным – по улицам пьяным не бегал, исключительно вежливо здоровался, дискотек не устраивал. Учитывая, что наши участки граничили по меже, жить бы мне да радоваться, но хотелось-то как-то помочь, объяснить…
Дело в том, что лес вокруг нашей деревни был не просто старым, а… Ну, скажем так, с особенностями. И каждый житель деревни с малолетства знал, как задобрить лешего, чтобы с тропы не уводил, как отблагодарить духов после хорошего похода за грибами. И как защитить себя и свой дом. Нет, мы не были излишне суеверными, мы просто все, рано или поздно, так или иначе, сталкивались с тем, что объяснить банальной физикой не получалось.
Я, например, лет в 14, когда на летних каникулах гостила у бабули, посчитала себя достаточно взрослой, и пошла на болота просто так, без обережной ленты и горсти соли в кармане. И едва выжила – болотные огоньки оказались вовсе не стариковской фантазией, а самой настоящей, очень гипнотизирующей реальностью. А так вообще много подобных историй по деревне ходило. Говорили, что у нас в лесу даже оборотни есть, вроде как подстрелишь волка, пойдешь за подранком, а на месте мужик сидит, заросший и раненый, и плачет за свою судьбу. Только помочь потянешься, на секунду отвернешься за мешком с припасами, обернешься обратно – и нет никого.
Ну, и про старые дома тоже все знали. Что нельзя в старый, пустой дом, заходить просто так. Если дом долго пустой стоит, без пригляда и хозяина, может в нем завестись всякое, что человеку не радо будет. Я сама, когда переехала обратно, не одну неделю молитвы читала и дом травами окуривала.
А сосед-то ведь не знал, он же городской был. Но на мои попытки поделиться народной мудростью только отмахивался, мол, не нужна ему эта чушь средневековая, а от недоброго у него ружье неплохое. Ну, я помаялась-помаялась, и отстала от человека, хотя под сердцем кольнуло тревожно. Раз не надо ему, значит и мне дела до него быть не должно.
А потом жизнь завертелась, рутина навалилась… И вот я уже понимаю, что сосед вроде и не чужой даже. Полгода как мы встречаемся взглядами издалека, когда работаем на участках, периодически здороваемся около автолавки, а то и перебрасываемся вежливыми замечаниями о погоде, если вдруг сталкиваемся «у забора». И все хорошо.
Только вот странное тянущее чувство под ребрами почему-то не походило. Сперва я списывала все на свое периодами усиливающееся одиночество – все же поговорить с кем-то иногда хотелось, а сосед на контакт как не желал выходить, так и держал оборону. За эти полгода я только и сумела узнать, что зовут его Павел Алексеевич, и ему почти сорок. Такое себе общение, конечно.
Но однажды я заметила, что Павел Алексеевич стоит у своего забора и смотрит на мой дом. Было уже темно, я как раз выключила свет в гостиной, осталась только одна лампа в углу, чисто чтобы читать с комфортом. Панорамное окно выходило как раз на соседскую сторону, и там, на фоне чёрного неба, стоял сосед. Прямой как палка, даже не шевелился, как вкопанный.
Если честно, я тогда конкретно растерялась. Сперва решила, что мне кажется – ну, может куст какой похожий, или еще что. Потом подумала, надо ему чего, а зайти не решается. Но сосед просто стоял, не делая никаких попыток ни приблизиться, ни как-то дать о себе знать. И это было максимально странно.
Естественно, я тогда из дома не вышла, вообще никак не дала понять, что нахожусь внутри и вижу его. Наоборот, ведомая каким-то иррациональным чувством тревоги, как можно тише и незаметнее перебралась в спальню в противоположном конце дома и дверь за собой плотно прикрыла. На утро специально проверила – на участке у соседа все как обычно, под забором следов чужого бдения даже как-то не заметно, а сам Павел Алексеевич все также хмур и неразговорчив.
А ночью опять смотрю – стоит. Как вчера, ровно на границе между нашими участками, почти повиснув на заборе. Я тогда еще подумала, что вчера он вроде как чуть дальше стоял, плечами пожала, и опять поспешила свет выключить и скрыться подальше.
С тех пор так и повелось – днем у меня был обычный хмурый сосед, а по ночам странный молчаливый сталкер, уже откровенно пугающий и своей настойчивостью, и своим же видом. Я не поленилась, камеру на забор повесила, плохонькую, но все же. Ну, и вот в этой камере показывали… странное. Вроде и сосед, да, тело точно его, но мимики ноль вообще, и глаза пустые какие-то, как у дохлой рыбы. И так мне страшно от этого стало, что в конце концов я просто не выдержала.
Нет, на то, чтобы выйти к Павлу Алексеевичу ночью, моей храбрости не хватило – я его днем подкараулила. И прямо в лоб, в лучших традициях базарных баб заявила, мол, какого такого лешего вам, уважаемый, по ночам не спится, что вы честных соседок пугаете? Что вам от моего дома надо?
Сосед на мою речь только бровь выгнул интересным образом и посмотрел, как на сумасшедшую. «Я», говорит, «как приличный человек по ночам сплю в своей кровати. Причем как убитый – после ремонта только головой на подушку – и все, отрубаюсь. Лунатизмом не страдаю, да и если бы страдал, привычку закрывать двери перед сном еще с города не изжил. А вы, барышня-крестьянка, лучше бы поменьше перед сном сериалы смотрели, глядишь и не привиделось бы ничего».
Я ушла. А что еще мне оставалось? В записи с камер его тыкать? Так бы он и согласился их смотреть, а даже если и согласился, то почти наверняка заявил бы, что монтаж все. Вот только с тех пор хуже стало. До этого сосед дальше забора не заходил, а после того, как я ему пожаловалась, через границу перебрался. Уже у меня на участке стоять стал. И все ближе подходил к дому, и все также смотрел пристально в окна, как будто мог что-то видеть через плотные занавески.
Я уже даже хотела полицию вызывать. Но… Честно сказать, предъявить соседу мне было вроде как нечего – он не нападал, не дебоширил, внутрь дома попасть не пытался. Пока. А другим соседям пожаловаться… Не принято у нас это. Каждый вроде как сам за себя, сам себе хозяин. Только вот проблема была в том, что я себя хозяйкой больше не чувствовала – ни жизни собственной, ни собственного же дома.
С тех пор страх по ночам, как и соль под порогом, стал моим постоянным спутником. Я плохо спала, жгла травы, оставленные бабушкой, читала заговоры, и, наверно, это как-то работало, потому что сосед продолжал бродить вокруг дома, но внутрь все также попасть не пытался.
А Павел Алексеевич тем временем начал вести себя странно уже и днём. Я пару раз видела, как он просто бродил по улице, вроде как гулял, а потом вдруг останавливался и стоял не двигаясь, как будто прислушивался к чему-то. Иногда голову поворачивал так странно, рывками, и носом воздух втягивал, как та собака, и в этот момент на человека он был похож меньше всего. Я его звала пару раз, чисто машинально, но он вообще никак не реагировал, будто меня рядом нет.
А самое неприятное — он начал по ночам приходить не только ко мне. Сначала мне соседка вскользь сказала, что видела его ночью под их окнами, потом ещё одна обмолвилась, что он стоял у калитки и просто смотрел на дом. Не ломился, не стучал, просто стоял. И вот тогда вся деревня вспомнила, что вообще-то поверья не зря наши бабушки придумали. И начала закрываться.
У всех порогов теперь соль была рассыпана, на дверях и калитках висели травы особые, из тех, которые от злых духов защищают. Кто-то старые обереги повытаскивал. Все молча, все каждый сам по себе, ну, не принято у нас было языками трепать, тем более о таких вещах – у каждого дома свои тайные способы защиты были. А с Павлом Алексеевичем вообще все контакты прекратились, народ просто старательно делал вид, что его нет, или стороной обходили. Тяжелее всего продавщице в магазине приходилось – там хочешь – не хочешь, а говорить надо. Но и она как-то быстро все новому соседу на прилавок кидала и чуть ли не силком его из магазина выгоняла. А потом окуривала все травами.
А сам Павел Алексеевич только злился. Орал, что мы все тут суеверные идиоты, с ума посходили, и вообще. Он-то точно нормальный, а мы тут цирк устроили ни с чего. Никто ему ничего не объяснял, конечно, бесполезно это уже было. Я тоже стала его избегать, старательно и почти демонстративно, но было одно «но». В отличие от других, ко мне он наведывался чаще всего. Не знаю уж почему, может ему ближе было, а может чуял что-то, но то, что именно я чаще других оставалась одна в своем доме, с зашторенными окнами, с солью у порога, с постоянным ощущением, что за стенами кто-то ходит и ждет, меня крайне нервировало.
Чуть больше месяца соседу потребовалось, чтобы и самому понять, что что-то не так. Врать не буду, не знаю уж, что этому стало причиной. Может то, что в нем сидело, перестало скрываться, а может…
Он стал пытаться разговаривать. В основном со мной. Не напрямую, как так, осторожно, будто даже через силу, спрашивал, не видели ли его где-то, например, у старого моста, или около дальних участков. Причем спрашивал так, как будто заранее знал ответ, и он ему решительно не нравился. Я честно отвечала, что нет, не видела, а сама при этом с ужасом смотрела на то, как вполне ухоженный, сильный мужчина буквально на глазах превращается в забитую тень самого себя.
И «забитую» – это не метафора. Синяки на его теле появлялись также регулярно, как он сам появлялся на моем участке. Причем характерные такие синяки, явно не от собственной неуклюжести. Его кто-то избивал. Сильно и безжалостно. Руки все в ссадинах, лицо горит всеми оттенками синего, под глазами темные круги… Да и сам Павел Алексеевич выглядел как человек в затяжной болезни – худым до предела и изможденным. Все, что осталось в нем – это тупое, какое-то усталое до предела отчаяние.
Мне…. Чисто по-человечески, по-соседски жалко его стало. Он ведь не был, по сути, виноват в том, что с ним случилось. Просто оказался не в том месте не в то время, просто за своей самоуверенностью и гордыней не пожелал слушать «глупые бабьи суеверия», но не потому, что злым был – откровенно говоря в любой другой ситуации я бы тоже ни во что подобное не поверила.
Именно поэтому, из жалости, я и решила ему помочь, когда он пришел ко мне. Сам. По-настоящему.
Вечерело уже, но темнота еще не накрыла деревню. И тут в мою дверь постучали, тихо и неуверенно, как будто человек за дверью до конца и сам не верил, что его впустят. Именно по этому стуку я и поняла, что открывать можно. И открыла. Правда сперва от шока не сразу поняла, что вообще вижу – сосед был весь в грязи вперемешку с кровью, одежда на нем была изодрана, а все видимые участки тела покрывали кровоточащие раны. По ощущениям его прилично протащило по лесу, а потом еще и по асфальту.
Речь Павла Алексеевича была крайне невнятной – он путал слова и фразы, обрывал себя на полуслове, но общая картина ужасала. Мужчина признавался, что он сбежал из леса, что его держали там, забирали, что бы это ни значило, его тело, и с каждым разом просветов было все меньше. Сперва он ничего не понимал, потом, от боли, голода и измождения, стал «просыпаться», но думал, что просто сходит с ума, а потом стало уже поздно.
А самое страшное, сосед отчетливо понимал – и проговаривал вслух – что помощи ему ждать неоткуда. Ко мне он пришел чисто случайно, мой дом просто ближе остальных. Но даже сейчас он понятия не имеет, вернулся ли действительно в себя, или в любой момент его тело заберет «та тварь из леса».
Я смотрела на него и отчетливо понимала, что передо мной стоит просто сломанный человек, использованный в самом буквальном смысле слова. И мне стало так его жалко, что мысль просто выставить его за дверь умерла сама собой, даже толком не оформившись. И, да, я впустила его в дом, в надежде, что старые бабушкины записи хоть чем-то смогут помочь в такой явно нестандартной ситуации.
Ритуал изгнания чужой сути. Звучало многообещающе, а выглядело все достаточно просто, чтобы почуять подвох, но другого варианта у меня не было. Поэтому я достала свечи, усадила соседа в круг из соли и стала напевно читать слова заговора, которые должны были помочь. Я не была ведьмой, и даже спасателем себя не считала, но просто хотела, чтобы бедному соседу стало хоть немного легче, и эту мысль вкладывала в строки.
Все происходящее было каким-то… будничным что ли. Мне до последнего казалось, что ничего не выйдет, не было ощущения силы или какого-то подъема, сосед не корчился в круге в припадках, просто вот рутина сплошная, как будто я не заговор читала, а просто какую-то книжку.
Но на удивление лицо Павла Алексеевича постепенно разглаживалось, а после девятого, финального, круга заговора он отдышался и нашел в себе силы не только самостоятельно встать и выйти из круга, но и сказать мне «Спасибо». «И правда…легче стало. Отпустило внутри», напоследок проговорил он и улыбнулся, захлопывая за собой дверь. Я проводила его взглядом до самого забора. Казалось бы – вот он – счастливый финал, но внутри уже поселилось то самое странное ощущение. Откуда-то из глубины самой себя я отчётливо понимала, что это наша последняя встреча. Живым я соседа больше не увижу.
К сожалению, и в этот раз мое предчувствие меня не обмануло. По утру, проснувшись от шума за окнами, я узнала, что соседи нашли Павла Алексеевича на пороге собственного дома. Мертвым. Высохшим до самых костей, как будто что-то или кто-то выпил его всего до самой оболочки. Мой наивный заговор не помог.
Я не знаю, кто договаривался насчет похорон, искал родственников Павла Алексеевича и занимался прочей обязательной рутиной. Но кто-то видимо занимался, потому что через пару дней в нашу деревню приехал его брат. Спокойный такой, вежливый мужчина, ни внешне, ни внутренне непохожий на покойного соседа – он как-то сразу расположил к себе всех соседей, улыбался, шутил, несмотря на траур, истории рассказывал.
Похоронил он Павла Алексеевича в городе, ну, по крайней мере он так сказал, и все как-то сразу решили, что дом, доставшийся ему в наследство, будет выставлен на продажу – уж слишком городским этот брат выглядел. Но тот сумел удивить – вернулся, организовал поминки для всех жителей деревни, где и рассказал, что вообще-то с братом виделся редко, последний раз аж пять лет назад. А дом продавать он не собирается, наоборот, въедет, как только решит все формальности. Мол, давно хотел сбежать из города на свежий воздух.
Ну, кумушки наши уши и развесили. Этот-то явно и приветливее, и разговорчивее, и на контакт идет охотно, и тоже не женат. Улыбаться ему стали, гостинцы всякие передавали, от чего новый сосед шутил и балагурил еще громче. И только у меня на душе неспокойно было. Опять моя чуйка видимо включилась, но что именно она нашептывает, я пока понять не могла.
Пока не обратила внимание на то, что брат этот шутить – шутит, улыбается, а глаза у него… пустые что ли. Холодные такие. Как будто мысленно он не здесь, а где-то еще.
А потом я начала замечать, что он часто уходит в лес. Не за грибами, не на прогулку, а просто так, налегке. Возвращался всегда поздно, иногда аж под утро, и на руках у него были странные багровые пятна. Я видела это, но проблема была именно в том, что видела это только я, и никто другой.
И вот тогда ко мне пришло четкое понимание, о чем же кричала моя интуиция. Ничего еще не закончилось. Хуже того – теперь у того, что я так наивно пыталась изгнать, есть и тело – здоровое, крепкое – и возможности. Но в этот раз я молчала. Только соль с порога не убирала, и оберегами бабушкиными весь участок завесила.
Иногда по вечерам я стою у окна и смотрю в сторону леса. И вижу движение, еле заметное, но вполне различимое. Тот, кто ходит между деревьев, не прячется. Только замирает иногда и смотрит прямо на мой дом. И мне этого хватает, чтобы понять нехитрое предупреждение. И я молчу. Молчу о том, что монстр теперь живет не в лесу, а по соседству.