— Передай соль, а то пресная какая-то ерунда, а не гречка, — буркнул Виктор, ковыряя вилкой в тарелке.
Елена молча подвинула солонку. Стук фарфора о деревянную столешницу прозвучал в тишине кухни как выстрел. За окном выла декабрьская вьюга, швыряя в стекло горсти колючего снега, а здесь, под желтым абажуром, пахло разогретыми котлетами и назревающим скандалом. Виктор был не в духе с самого порога: пришел, скинул ботинки так, что один улетел к тумбочке, второй перевернулся, и сразу прошел мыть руки, не глядя на жену.
— И хлеба отрежь, — добавил он, не поднимая глаз.
Елена взяла нож. Рукоятка привычно легла в ладонь. Она смотрела на мужа — на его поредевшую макушку, на домашнюю фланелевую рубашку, клетка на которой уже слегка выцвела от стирок. Тридцать лет. Тридцать лет она гладила эту рубашку, лепила эти котлеты и слушала это недовольное сопение.
— Вить, у тебя что-то случилось? — спросила она. Спокойно. Без надрыва. Опыт научил: не лезь под горячую руку, подожди, пока поест.
Виктор отложил вилку. Вытер губы салфеткой, скомкал её и бросил рядом с тарелкой. Посмотрел на жену так, словно она была нерадивой ученицей, не выучившей урок.
— Случилось, Лена. Случилось то, что ты меня пилишь взглядом. Я же чувствую. Спиной чувствую, как ты сверлишь.
— Я просто спросила.
— Просто спросила... — передразнил он. — Ладно. Раз уж мы сели. Давай расставим точки над «ё». Я устал носить это в себе. Это вредно для давления.
Елена напряглась. Внутри, где-то под ложечкой, неприятно кольнуло. Она опустилась на табурет напротив, машинально поправив край скатерти.
— Говори.
Виктор набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, но выдохнул как-то слишком легко, почти с облегчением.
— В общем, так. Я знаю, что ты, может быть, догадывалась. Или добрые люди нашептали. У нас же народ какой — хлебом не корми, дай в чужое белье залезть. Была у меня женщина.
Елена перестала дышать. Мир, уютный мир с запахом котлет и тиканьем часов, качнулся.
— Что? — тихо спросила она.
— Ну, не делай такие глаза, — Виктор поморщился, словно от зубной боли. — Была. Ключевое слово — была. Галина, из бухгалтерии. Ты её не знаешь. Да это и не важно уже.
Он схватил стакан с компотом, отхлебнул, поморщился — холодный — и поставил обратно.
— Так вот, Лена. Я решил тебе сказать, потому что я человек честный. Скрывать не хочу. Но! — он поднял указательный палец вверх, призывая к вниманию. — Ты должна включить разум. Никаких истерик, никаких «мама, я еду к тебе». Мы взрослые люди.
Елена смотрела на него и видела, как шевелятся его губы, как крошка хлеба застряла в уголке рта. Ей хотелось встать, взять тяжелую чугунную сковородку с плиты и... но она сидела, пригвожденная к табурету чудовищной реальностью происходящего.
— И что я должна делать с этой... честностью? — голос её был чужим, скрипучим.
И тут Виктор выдал то, ради чего, собственно, и затеял этот разговор. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и произнес тоном судьи, выносящего оправдательный приговор:
— Ты должна простить мне измену, это было в прошлом году, значит, не считается.
Тишина стала ватной. Плотной. Звенящей.
— Что значит... не считается? — Елена моргнула. Логика супруга была настолько инопланетной, что мозг отказывался её обрабатывать.
— Ну как ты не понимаешь? — Виктор начал раздражаться её непонятливостью. — Год прошел! Календарный год. Это уже история. Быльем поросло. Срок давности, если хочешь. Я же сейчас с ней не сплю? Не сплю. Я дома? Дома. Котлеты ем? Ем. Всё! Того Виктора, который там... оступился, его уже нет. Есть я, сегодняшний. А наказывать меня сегодняшнего за грехи того, прошлогоднего — это, Лена, юридически безграмотно и по-человечески глупо.
Он победно посмотрел на неё, ожидая, видимо, что она сейчас восхитится стройностью его аргументации, нальет ему чаю и поцелует в лысину.
Елена вспомнила прошлый год. Январь — у Вити радикулит, она две недели ставила ему уколы, поворачивала с боку на бок, мазала вонючей мазью. Март — юбилей её мамы, на котором Витя напился и уснул лицом в салате, а она краснела перед гостями. Июль — дача, жара, она таскает ведра с водой, потому что у него «спина», а он, оказывается, в это время крутил романы с бухгалтерией.
— То есть, пока я тебе спину растирала, ты... — начала она.
— Ой, ну не начинай! — перебил Виктор, махнув рукой. — Вот вечно ты всё в одну кучу. Спина — это здоровье. А Галина — это... ну, порыв. Кризис возраста. Гормоны, может. Я же говорю — всё кончено. Я сам прекратил. Осознал, так сказать, приоритеты. Семья важнее. Поэтому и говорю: проехали. Забыли. Это было в прошлом году. Всё равно что старый штраф оплатить — квитанцию выбросил и живи спокойно.
Он снова потянулся к тарелке, подцепил вилкой кусок котлеты. Аппетит у него, похоже, не пропал. Даже наоборот — сбросив груз, он повеселел.
— Чайник поставь, Лен. И там пряники были, достань.
Елена встала. Ноги были ватными, руки дрожали мелкой, противной дрожью. Она подошла к окну. Темнота. Только фонарь раскачивается на ветру, да редкие снежинки бьются в стекло, как мотыльки.
Не считается. Прошлый год. Срок давности.
Она повернулась к мужу. Он жевал, глядя в экран телефона. Спокойный. Уверенный в своем праве на амнистию. Он действительно верил в то, что говорил. Для него люди были как файлы в компьютере — перенес в папку «Архив», и они перестали иметь значение.
— Витя, — сказала она тихо.
— М? — он не оторвался от экрана.
— А если я тебе скажу, что в прошлом году я потратила наши накопления на машину не на ремонт дачи, как говорила, а отдала их... ну, скажем, мужчине?
Виктор поперхнулся. Закашлялся, покраснел, выпучил глаза. Схватил салфетку, вытирая брызги со стола.
— Ты чего несешь? Какому мужчине? Ты же сказала — крышу перекрывали! Я и чеки видел!
— Чеки я купила. А деньги отдала. Но это было в прошлом году, Вить. Значит, не считается? Деньги-то прошлогодние. Инфляция их бы всё равно съела.
Виктор медленно положил вилку. Лицо его пошло пятнами.
— Ты... ты сейчас шутишь? Лена, это не смешно. Это были триста тысяч!
— А твоя измена сколько стоила? — Елена подошла к столу, уперлась руками в край. — Сколько стоит мое доверие? Мои нервы? Мои уколы тебе в задницу, пока ты о «Галине» мечтал? Триста тысяч? Миллион? Или у предательства тоже есть курс валют?
Виктор вскочил. Стул с грохотом отъехал назад.
— Не путай тёплое с мягким! Деньги — это общее! Это материальное! А то, что было у меня — это... это физиология! И вообще, я тебе признался! Сам! А ты меня обманывала?!
— Я привела тебе твой же пример, — Елена усмехнулась, но губы её не слушались. — Логика-то твоя. Если прошлое не считается, то оно не считается ни для кого.
— Ты глупец, Лена, — выдохнул он. — Набитая глупец. Я к ней с душой, с открытым сердцем, а она мне про деньги. Да если бы не я, мы бы вообще без дачи сидели!
Он начал расхаживать по кухне. Три шага до холодильника, три шага до окна. Как маятник.
— Я думал, ты мудрая женщина. Поймешь. Простишь. Оценишь честность. А ты... Мелочная ты баба. Вот Галина...
Он осекся. Понял, что сболтнул лишнее.
Елена почувствовала, как внутри разливается ледяное спокойствие. То самое, когда уже не больно, а просто всё равно. Она вдруг увидела его таким, какой он есть: стареющий, эгоистичный ребенок, который нагадил в штаны и уверен, что мама должна не просто постирать, но и похвалить, что он сам в этом признался.
— Что «Галина»? — спросила она ледяным тоном. — Договаривай. Галина не такая? Галина мудрая?
— Да! — рявкнул Виктор, окончательно теряя берега. — Галина меня понимала! Она меня ценила! Не то что ты — принеси, подай, кран почини.
— Так чего же ты к ней не ушел, к понимающей?
— Потому что я порядочный человек! — Виктор ударил себя кулаком в грудь, да так, что закашлялся. — Я семью не бросаю!
В этот момент в прихожей раздалась трель домофона. Резкая, противная, разрезающая душный воздух квартиры.
Они оба замерли. Десять вечера. Никто не обещал прийти. Соседи знали, что в это время они уже готовятся ко сну.
Виктор изменился в лице мгновенно. Спесь слетела с него, как шелуха. Он побледнел, глаза забегали. Он посмотрел на трубку домофона, висящую в коридоре, как на гремучую змею.
— Не отвечай, — прошипел он.
Елена удивленно подняла брови.
— Почему? Может, пожар? Или у соседей что стряслось?
— Лена, не бери трубку! — он сделал шаг к ней, пытаясь преградить путь, но она ловко обошла его.
Домофон зазвонил снова. Настойчиво. Требовательно.
Елена сняла трубку.
— Кто?
— Квартира сорок восемь? — голос женский. Молодой, звонкий, но с какими-то истеричными нотками. А на фоне — шум ветра и гудки машин.
— Да, — ответила Елена, не сводя глаз с мужа. Виктор вжался спиной в холодильник, и выглядел так, будто его сейчас будут бить.
— Виктора позовите. Срочно. Или я поднимаюсь. Код я знаю.
— А кто его спрашивает?
— Жена его спрашивает! — рявкнула трубка. — Гражданская, по закону совести! Пусть выходит, чемодан свой забирает, который забыл, и...
Елена медленно повесила трубку. Щелчок пластика о базу прозвучал громче, чем крик.
Она повернулась к мужу. Тот сползал по холодильнику, вытирая пот со лба рукавом клетчатой рубашки.
— «Прошлый год», говоришь? — тихо спросила Елена. — «Не считается»?
— Ленка, погоди, я объясню... — забормотал Виктор, выставляя руки вперед ладонями. — Это не то, что ты думаешь. Это Галина. Она... она сумасшедшая. Я её бросил, а она преследует. Маньячка!
— Она сказала «чемодан забирает», — Елена сделала шаг к нему. — Какой чемодан, Витя? Ты же сказал, всё кончено год назад.
Виктор сглотнул. Кадык на его шее дернулся.
— Ну... я там вещи кое-какие оставил. Инструменты. Зимнюю резину. Лен, не открывай ей! Она скандальная, она весь подъезд перебудит!
В дверь позвонили. Длинный, наглый звонок, от которого внутри всё сжалось.
Елена пошла к двери.
— Стой! Куда?! — Виктор кинулся за ней, схватил за локоть. — Не пускай! Она... она сейчас такое наговорит!
Елена стряхнула его руку брезгливым движением.
— Я хочу послушать. Я очень хочу послушать про «прошлый год» от второго участника событий.
Она подошла к двери и распахнула её.
На пороге стояла женщина. Крупная, в дорогой шубе, с ярко-красной помадой, размазанной в уголке рта. В руках она держала не чемодан. Она держала пухлый конверт и поводок, на котором сидел дрожащий той-терьер в вязаном комбинезоне. А рядом с ней стоял...
Елена онемела.
Рядом с Галиной (а это, несомненно, была она) стоял судебный пристав в форме. Елена узнала форму, потому что видела таких в суде, когда разводилась сестра.
— Викторов Виктор Петрович здесь проживает? — устало спросил пристав, сверяясь с планшетом.
Галина шагнула вперед, оттесняя Елену плечом в шубе. От неё пахло тяжелыми духами и коньяком.
— Здесь он, голубчик, здесь! — гаркнула она на весь подъезд. — Прячется за юбкой своей клуши! Витя! Выходи, подлый трус!
Виктор выглянул из кухни. Вид у него был такой, словно он мечтал провалиться сквозь бетонные перекрытия прямо в подвал к крысам.
— Что здесь происходит? — Елена попыталась сохранить остатки достоинства, хотя ситуация напоминала дешевый балаган.
Пристав вздохнул и посмотрел на Елену с сочувствием.
— Гражданка, мы вынуждены описать имущество. У вашего супруга задолженность по кредиту в размере двух с половиной миллионов рублей. И есть постановление суда об изъятии залогового имущества.
Елена почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Какого... имущества? — прошептала она, хватаясь за косяк.
Галина злорадно рассмеялась, сверкнув золотым зубом:
— А дачи вашей, милочка! Той самой, которую он на ремонт брал! Он же её в залог банку оставил, чтобы мне бизнес открыть помочь. «В прошлом году», ага! А бизнес прогорел, Витенька платить перестал, вот теперь и приехали!
Она сунула в руки ошарашенной Елене поводок с собакой.
— На, держи. Это Жужа. Витя её мне подарил. А у меня аллергия открылась. Так что забирайте и псину, и долги. Сюрприз!
Пристав шагнул в квартиру, отодвигая Елену.
— Разрешите пройти. Виктор Петрович, не усугубляйте. Где документы на недвижимость?
Елена перевела взгляд на мужа. Виктор стоял посреди коридора, белый как мел, и беззвучно шевелил губами: «Это не считается, это прошлый год...»
В её руке дрожала мелкая собачонка, в коридор вваливались люди в грязных ботинках, а в голове Елены с оглушительным звоном рушилась жизнь. Но сквозь этот звон пробивалась одна единственная, кристально четкая мысль. И эта мысль была страшнее любых приставов.
Она вспомнила, что именно в прошлом году, уговаривая её переписать дачу на него «для упрощения налогов», Витя подсунул ей на подпись не дарственную, а генеральную доверенность.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ