Первый настоящий мороз, пришедший в карельское Заонежье в конце декабря, затянул тончайшим льдом заводи Онежского озера и заставил скрипеть под ногой каждый сучок на тропинке, что ведет от окраины Загубья к небольшому деревянному дому на пригорке. В этом доме, где бревна, помнящие еще руки ее отца-плотника, пахнут вековой смолой и теплом русской печи, Людмила Алексеевна Ивашова готовится встретить не просто новогоднюю ночь. Она встречает тихое торжество вечного круговорота: жизни и памяти, веры и надежды, зимы, которая обязательно отступит перед весной. Для женщины, прожившей здесь в уединении более двадцати лет, с того самого момента, как она приехала на лето и осталась навсегда, границы между праздниками календарными и духовными давно стерлись. Снег, укутывающий крышу и часовню напротив, для нее не просто предновогодний декор, а естественное, божественное одеяло для спящей земли.
Тишина в этих местах в канун праздников не просто отсутствие звука. Это плотное, осязаемое пространство, которое наполнено легким потрескиванием дров в печи, далеким скрипом снежных шапок на вековых соснах и собственным биением сердца. Это та самая тишина, которую не смогла променять Людмила Алексеевна на гул московских небоскребов, поразивших ее во время визита в столицу своим сходством с высокими, бездушными клетками. В ее избе нет телевизора — его экран уже много лет служит полкой для икон и старых семейных фотографий, чтобы, как говорит сама хозяйка, в доме всегда пахло мамой и папой. Нет и суеты предпраздничных приготовлений в том виде, в каком ее знает городской житель. Здесь все идет своим чередом, размеренно, в ритме, заданном долгими зимними сутками и строгим Рождественским постом, который сейчас в разгаре.
А ведь жизнь этой семидесятипятилетней женщины могла сложиться совершенно иначе. Вспомните, ведь многие из нас, достигнув пенсионного возраста, мечтают о покое, о даче, о путешествиях. Людмила Алексеевна же к пятидесяти четырем годам уже прошла долгий и насыщенный путь: блестящая ученица, победительница районных олимпиад по английскому, самостоятельно переводившая Шекспира; педагог, четверть века отдавшая детям, из них семнадцать лет — заведующая детским садом в Петрозаводске; экскурсовод, водившая иностранцев по городу. У нее была квартира, семья, признание. Но в начале двухтысячных, после ухода мужа и смерти матери, она вернулась в опустевшую родную деревню, будто следуя неведомому внутреннему зову. И лето затянулось на два десятилетия. Что же заставило образованную, городскую женщину променять комфорт на жизнь в доме, где воду носят с речки, а свет дают керосиновые лампы? Возможно, ответ кроется не в бегстве от чего-то, а в движении к чему-то вечному, что горожане в своей суете давно разучились чувствовать.
Новый год для Людмилы Ивашовой — это не магическая ночь с бенгальскими огнями и шампанским. Это скорее тихий, глубокий рубеж, момент для подведения внутренних итогов и сосредоточенного ожидания настоящего праздника — Рождества Христова. В этом ее взгляды перекликаются с традициями староверов, как, например, Агафьи Лыковой, для которых ночь с 31 декабря на 1 января — время не застолья, а ночного богослужения в честь мученика Вонифатия, избавителя от пьянства. Хотя Людмила Алексеевна не старообрядка, суть понимания праздника у них общая: это время молитвы, а не пира. Поэтому на ее столе в эту ночь не будет изысков. Постное меню просто и питательно: каша, возможно, картофель, соленые грибы из своих запасов, традиционные карельские пирожки-калитки, но тоже постные — с картошкой или толокном. Чай она заваривает в самоваре, на травах, собранных собственными руками летом на окрестных полянах — мята, чабрец, иван-чай. Каждый глоток такого чая — это вкус летнего солнца, сохраненного в сухих листьях, напоминание о том, что циклы природы неразрывны.
Но как же быть с народными, дохристианскими верованиями, которые столетиями жили в этих краях? Ведь карельская земля — особенная, пропитанная древними легендами о духах леса и воды, о магии первого дня года. Людмила Алексеевна, выросшая здесь, с молоком матери впитавшая эти предания, конечно, знает о них. Она помнит, что исстари считалось: первый гость в Новом году должен быть мужчиной с бородой, чтобы принести в дом достаток, а женщина сулила беду. Знала она и про обычай ничего не давать из дому в первый день, чтобы не обеднеть, и про то, как хозяйки на рассвете бежали к колодцу за «новой» водой, сулящей молочное изобилие. Сейчас, в ее почти безлюдном Загубье, ждать гостей в ранний час первого января не приходится. Разве что братья из соседних деревень нагрянут позже, привезя рыбы или помочь с дровами. И уж точно она не будет никого гнать метлой с порога. Эти обряды для нее теперь — часть народной памяти, красивая сказка детства, но не руководство к действию. Ее вера глубже и серьезнее языческих примет. Хотя, кто знает, может, в ее душе где-то очень глубоко живет уважение к тому самому «царю лесному» или «хозяину воды», к которым ее предки веками обращались с мольбой и страхом? Может, именно поэтому она так трепетно относится к природе, не позволяя себе небрежно относиться даже к речной воде, веря, что ее нужно беречь для потомков?
Главное же дело ее жизни, которое наполняет каждый ее день, в том числе и праздничный, — это восстановленная часовня во имя Зосимы и Савватия Соловецких, что стоит напротив ее дома. Это не просто часовня, а полноценный храм с алтарем, место паломничества. История его возрождения — это отдельная сага, в которой чудесным образом сплелись вера, упрямство одинокой женщины и помощь от людей самых разных, включая сыновей, братьев и даже бывшего мужа, который перед смертью успел осознать свои ошибки. Говорят, что деньги на купол приходили даже из Америки, а расписывал его итальянский художник. В канун Нового года Людмила Алексеевна обязательно навестит свою часовню. Очистит крыльцо от свежевыпавшего снега, поправит замок. Войдя внутрь, где даже в лютый мороз пахнет деревом и воском, она поставит свечу. Не за исполнение сиюминутных желаний, а за мир, за своих детей и внуков, живущих вдали, за души родителей и ушедшего мужа, за всех, кто когда-либо приезжал к ней за советом или просто из любопытства. Здесь, перед иконами, время для нее останавливается. Звон бокалов и гул фейерверков отсюда не слышны. Здесь только тихий шепот молитвы и вечный свет веры, который не могут погасить никакие зимние бураны.
Вернувшись в избу, она растопит печь поярче. Темнеет в эти дни рано, и долгие вечера — время для книг. Ее библиотека, бережно хранимая на печи, — это целый мир. Здесь и духовная литература, и классика, и книги по истории. Когда-то, в другой жизни, она виртуозно владела английским, что и продемонстрировала телеведущим, с легкостью прочитав «Отче наш» на языке Шекспира. Эти знания никуда не делись, они просто ушли внутрь, стали частью ее богатого внутреннего мира. Под потрескивание поленьев она может взять в руки книгу, погрузившись в чтение, которое давно перестало быть просто развлечением, а стало разговором с великими умами, размышлением о вечном. Рядом, свернувшись калачиком, дремлет ее верный спутник — такса. Она — единственное существо, которое разделяет с ней каждый миг этого уединения, чувствует ее настроение и безмолвно дает понять, что хозяйка не одинока.
А что же сама полночь? Пройдет ли она для отшельницы незаметно? Скорее всего, она встретит ее не у воображаемого новогоднего стола, а в состоянии тихой молитвенной бодрствования. Она может выйти на крыльцо, вдохнуть ледяной, колючий воздух, в котором висят алмазные пылинки звезд. Небо здесь, вдали от огней городов, черное-черное и безумно глубокое. В такой тишине, кажется, можно услышать, как вращается сама Земля, перелистывая страницу календаря. И в эту минуту Людмила Алексеевна, наверное, вспомнит слова, которые часто повторяет тем, кто приезжает к ней за утешением: люди устают от городов и однажды потянутся к земле, к тишине, к настоящей жизни, где душа может отдохнуть. Она уже живет в этом будущем, которое для многих кажется утопией. Ее новогоднее «празднование» — это и есть тот самый покой, к которому бессознательно стремится уставшее от скорости и шума человечество.
Утром первого января мир вокруг не изменится. Все та же белоснежная гладь озера, те же темные силуэты леса на горизонте, тот же дымок из трубы, говорящий о том, что жизнь продолжается. Людмила Алексеевна выполнит свою обычную работу: накормит кур, если они еще не занесены в теплое место, принесет воды, проверит запасы. Новогодний день для нее — не день ленивого отдыха, а такой же божий день, полный простых и необходимых дел. Единственное, что, может, выделит его, — это чуть более долгая молитва, чуть более сосредоточенное чтение. А еще — тихая радость от того, что скоро, после строгого поста, наступит Рождество. И тогда, если позволит погода и будут гости, она сможет испечь свои знаменитые калитки уже не постные, а наверное с творогом или сметаной, чтобы угостить тех, кто приедет в святую обитель Загубья поклониться мощам и почувствовать ту самую, почти забытую, благодать русского Севера.
Так и проходит новогодняя ночь в глухой карельской деревне. Без салютов, без шампанского, без громких тостов. Но с чувством невероятной, всеобъемлющей полноты бытия. Людмила Ивашова не отмечает Новый год в привычном нам смысле. Она его проживает. Она — его часть, такая же естественная и неотъемлемая, как заиндевевшая ель за окном или мерцающая в ночи звезда над куполом отстроенной часовни. Ее праздник — это праздник духа, победившего суету, это тихая победа вечных ценностей над мимолетными соблазнами. И в этом, возможно, кроется главное ее послание всем нам, метущимся в предпраздничной гонке: счастье — не в количестве огней на гирлянде, а в свете, который живет внутри нас и который мы можем зажечь для других даже самой темной, самой длинной зимней ночью. И этот свет не погаснет с последним ударом курантов, а будет греть душу все долгое время, пока снег укрывает землю, и даже тогда, когда он растает, уступив место новой весне, новому циклу, новой жизни.