Москва 1962 года — город, еще не совсем оттаявший от сталинского льда, уже робко прорастал молодой травой «оттепели». В июне этого года на перроны и взлетные полосы советской столицы ступил человек, чей облик — косоглазие, неизменная трубка, тяжелое пальто — стал иконой европейского интеллектуального протеста. Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар приехали не как просители и не как платные пропагандисты. Они, как подчеркивают исследователи, принципиально оплачивали свои счета сами, пытаясь сохранить ту самую «радикальную свободу», о которой Сартр писал в своих трактатах.
Для историка этот визит представляется не просто дипломатическим жестом, а столкновением тектонических плит двух идеологий. С одной стороны — европейский левый проект, ищущий «социализм с человеческим лицом», с другой — гигантская государственная машина, пытающаяся это лицо спешно нарисовать. В этом контексте часто возникает почти мифологический вопрос о «встречах Сартра со Сталиным». Разумеется, физически они разминулись: к моменту первого визита Сартра в 1954 году Сталин уже год как покоился в Мавзолее. Но фактически каждая минута пребывания философа в СССР была диалогом с «тенью отца народов». Сталин присутствовал в тишине кабинетов, в испуганных глазах переводчиков и в самой архитектуре «приема гостей», которая работала по инерции былых десятилетий.
Как отмечается в материалах исследования «Зарубежные писатели — гости СССР в годы оттепели», визиты иностранных авторов были важнейшим инструментом культурной дипломатии. Организаторам требовалось ювелирное мастерство: «приезжие должны были увидеть именно то, что нужно, но не ощутить при этом фальши». Однако с Сартром эта схема дала трещину. Он обладал сверхчувствительным «детектором лжи», и то, что советскому чиновнику казалось порядком, философ воспринимал как посягательство на суверенитет личности.
Киевский пролог и призрак протокола
Ж.-П. Сартр, И.С. Анисимова-Вульф, Ю.А. Завадский, С. де Бовуар и Л.П. Орлова. Фото из книги «Зарубежные писатели — гости СССР в годы оттепели. Материалы и исследования» (Книга 1. М.: Литфакт, 2025)
Путешествие 1962 года началось динамично. 6–7 июня Сартр и Бовуар посетили Киев. «Отчет о пребывании в Киеве Ж.-П. Сартра и С. де Бовуар 6–7 июня 1962 г.» рисует картину внешней идиллии. Обед у поэта Миколы Бажана, присутствие Олеся Гончара, прогулки по каштановым аллеям. Казалось бы, идеальный фасад. «Вместе с Полторацким Сартр и де Бовуар совершили поездку в колхоз», — сухо сообщает документ. Но именно здесь, под мирным украинским небом, начали зреть семена того раздражения, которое позже выльется в грандиозный скандал.
Сартр приехал изучать не урожайность зерновых, а «человеческую реальность». Ему была важна психология масс, трансформация сознания после XX съезда. Но вместо живых людей ему подсовывали цифры и заученные речи председателей. Для человека, провозгласившего, что «ад — это другие», ад в СССР принял форму навязчивого гида, не дающего остаться наедине с реальностью.
Лингвистическая дуэль: Сартр против «Правды»
Конфликт обострился в Москве, где к Сартру приставили переводчика Владимира Гака. Гак, будучи высококвалифицированным филологом, совершил ошибку, типичную для системы: он попытался интерпретировать слова Сартра через призму официальной идеологии. Это было столкновение языка экзистенциализма с языком «красного византизма».
Ж.-П. Сартр и С. де Бовуар в Театре им. Моссовета. Фото Г. Петрусова. Мультимедийный комплекс актуальных искусств / из книги «Зарубежные писатели — гости СССР в годы оттепели. Материалы и исследования» (Книга 1. М.: Литфакт, 2025)
Когда Гак в очередной раз начал «разъяснять» философу его собственные мысли, адаптируя их под советские стандарты, Сартр взорвался. Его ярость была экзистенциальной: он видел, как его субъектность растворяется в казенном переводе. Симона де Бовуар поддержала его с той же страстью. Для них это не было просто спором о терминах — это была битва за право быть понятым без посредников. Аппарат Союза писателей задрожал. Чтобы спасти визит, чиновникам пришлось идти на унизительные попятные, признавая «перегибы» переводчика и взывая к снисходительности гостей.
Катастрофа в Ростове: «Бобы против психологии»
Кульминация наступила во время поездки в Ростов Великий. Здесь Сартр должен был встретиться с Ефимом Дорошем, писателем-деревенщиком, чьи очерки были тогда едва ли не единственным источником правды о селе. Казалось бы, вот он — шанс на подлинность. Но система не захотела отпускать поводок.
В Ростове Сартра окружили плотным кольцом: секретари обкомов, журналисты, «доверенные лица». Вместо интимного разговора двух интеллектуалов получился митинг. В отчетах это зафиксировано с беспощадной точностью: Сартру предлагали «формально-протокольные вопросы и ответы». Реакция последовала незамедлительно. «Почему они не хотят оставить меня с Дорошем? — негодовал Сартр. — Меня интересуют люди, их психология, а не то, что на этом поле посеяли бобы».
В этой фразе — весь Сартр. Его не интересовала материя в ее оторванности от духа. Колхоз как экономическая единица был ему безразличен; его интересовал колхозник как свободный (или несвободный) субъект истории. Финал этой поездки стал для советской стороны дипломатическим кошмаром: «Сартр не пожелал больше ехать в колхоз». Этот отказ был актом гражданского неповиновения. Он отказался смотреть спектакль, в котором ему была отведена роль восхищенного зрителя.
Вспышки света: Неизвестный, Вознесенский и Тарковский
Однако было бы ошибкой считать визит 1962 года сплошным разочарованием. Там, где государственная машина давала сбой, Сартр находил «подземные реки» русской культуры. Его потрясла читательская конференция, посвященная Андрею Вознесенскому. Это не была инсценировка — в душном зале районной библиотеки простые люди яростно спорили о сложной, авангардной поэзии. Сартр, привыкший к элитарности парижских салонов, был ошеломлен: «Это была дискуссия специалистов». Он увидел в этом залог того, что советское общество перерастает свои авторитарные рамки.
«Эта конференция, — заявил Сартр в интервью, — убедила меня в очень высоком уровне эстетического развития советских людей. Я не могу себе представить такую широкую конференцию во Франции, где поэзией интересуется лишь очень узкий круг ценителей» («Советская культура». 26 июня 1962 г.). «Самое большое впечатление я вынес из дискуссии о поэзии Вознесенского в одной из районных библиотек <...> Это была дискуссия специалистов — в ней участвовали самые разные люди, самого разного возраста. Для француза, который знает, что у него на родине большинство поэтов печатает свои произведения за собственный счет, уже само это событие было необыкновенным переживанием: рабочие, учителя, инженеры, студенты с жаром спорили в течение двух с половиной часов о поэзии. Во Франции это невозможно» («Политика». 23 июня 1962 г.).
Не менее важной была встреча с Эрнстом Неизвестным. В мощи его скульптур Сартр увидел то самое сопротивление материала, которое было созвучно его философии. Он также посмотрел «Иваново детство» Андрея Тарковского — фильм, который поразил его своей визуальной метафизикой. Сартр стал одним из первых, кто начал продвигать Тарковского на Западе, разглядев в молодом режиссере гения, способного говорить о войне без плакатного пафоса.
«Я видел здесь очень интересный фильм „Иваново детство“ — фильм чисто русский. Нужно, чтобы его увидели на Западе, нужно послать его в Канны или Венецию. Это чисто русская история, показанная русскими средствами: этот исполненный лиризма фильм нам на Западе может дать очень многое. Его создатели используют новые технические средства для передачи глубокого человеческого содержания» («Политика». 23 июня 1962 г.).
В то же время Сартр высказывался очень резко против фильмов Феллини, утверждая, что христианские идеи мешают Феллини быть подлинным гуманистом, что он не верит в человека и поэтому не может быть союзником левых в противоположность Кафке.
К концу поездки Сартр пребывал в состоянии осторожного оптимизма. Он посчитал, что «преграда почти исчезла», о чем заявил как корреспондентам советской печати, так и в интервью, которое он дал для польской печати и которое было опубликовано 23 июня 1962 г. в еженедельнике «Политика». «Бросается в глаза, — заявил Сартр в этом интервью, — в отличие от 1955 года, огромное богатство и разнообразие культурной жизни, появление дискуссионности в качестве ее постоянного элемента, различие высказываемых мнений. Разумеется, во время моего первого пребывания в СССР тоже шли дискуссии, но их рамки были точно очерчены, трафареты жестко определены, и это усложняло в огромной степени обмен мнениями между русскими писателями и левыми западно-европейскими писателями. <...> Ныне эта преграда почти исчезла. Сейчас можно свободнее и шире говорить на любую тему в области культуры и художественного творчества, без опасения натолкнуться на табу <...> Когда во время встреч с советскими писателями речь шла о проблемах литературы, высказываемые ими взгляды были столь разнообразны, что просто невозможно было бы вести дискуссию в точно „отмеренных“ рамках 1955 г.».
Ему казалось, что догматизм умирает, а на его месте рождается нечто великое и гуманное. Он не знал, что впереди — 1968 год, танки в Праге и окончательный разрыв с советским проектом.
Ж.-П. Сартр, Л.А. Зонина и С. де Бовуар в аэропорту Вильнюса, 3 августа 1965 г. Фото Б. Бучелиса. Фотокопия из личного собрания В.М. Важдаева и Л.И. Скорино. Инв. № II-482. Архив литературной жизни ХХ века Дома творчества Переделкино / из книги «Зарубежные писатели — гости СССР в годы оттепели. Материалы и исследования» (Книга 1. М.: Литфакт, 2025)
Историческая рефлексия
Возвращаясь к вопросу о «встречах со Сталиным», мы должны понимать их как интеллектуальную дуэль. Сартр всю жизнь пытался «переварить» Сталина. В своей работе «Критика диалектического разума» он анализировал сталинизм как фазу «террора-братства», как трагическую необходимость, в которой индивидуальная свобода приносится в жертву исторической целесообразности.
Его поездки в СССР были попыткой лично убедиться, закончилась ли эта фаза. В 1954 году он, возможно, ослепленный гостеприимством, выдавал желаемое за действительное. В 1962-м он уже не позволял себя обманывать. Его отказ от посещения «образцовых» колхозов был отказом признавать правомерность сталинских методов управления реальностью через декорации.
В конце концов, отношение Сартра к СССР — это трагедия интеллектуала, который хотел верить, но не мог заставить себя не видеть. Он приехал в страну, созданную волей Сталина, чтобы найти в ней человека, освобожденного от этой воли. Его раздражение, его «тошнота» от советского протокола были признаками того, что он оставался философом даже под прицелом сотен глаз осведомителей.
Сартр уехал из Москвы, оставив после себя шлейф недоумения у чиновников и надежды — у поэтов. Его диалог со Сталиным закончился победой живого над мертвым, хотя эта победа и оказалась временной. Он так и не стал «другом СССР» в том смысле, в каком этого хотели в Кремле, но он стал чем-то гораздо большим — зеркалом, в котором советская интеллигенция впервые за десятилетия увидела (или захотела увидеть) свое отражение без грима.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.