Один мой давний знакомый — почти сорок лет, не женат, живёт один, пьёт, мечется, то берётся за дело, то бросает. Внешне он уже не тот красивый парень, которого когда-то наряжали «со вкусом». Сейчас — усталый, помятый, словно сдавшийся заранее. И он искренне уверен, что проиграл ещё до того, как начал. Мама в его жизни всегда была как режиссёр: договаривалась со школой, оплачивала учёбу там, где «надо», спасала от армии, покупала квартиру, выносила решения по его девушкам.
Вроде бы забота. Но он до сих пор ощущает себя не взрослым человеком, а проектом, который не оправдал вложений. Отсюда и парадокс: он и злится на неё, и боится потерять, и одновременно мучается: «Она столько сделала, а я не получился». Ему кажется, что её здоровье «портится из-за него», а значит он виноват уже самим фактом своего существования.
Другой пример — Сергей. Ему 34, и его злость выглядит не уныло, а взрывно. Он может сорваться, крушить вещи, орать так, что страшно всем вокруг. Мама отдала ему свою маленькую квартиру, сама ушла в новостройку, поддерживала деньгами, таскала по театрам, знакомила с «хорошими девочками», покупала брендовые вещи, оплатила учёбу на режиссёра. Только вот диплом он так и не сделал, официальной работы нет, пить он не может остановить. Сейчас он не пускает мать к себе, потому что там грязь, бардак, и рядом женщина, которая тоже пьёт. Но при этом у него есть мамина карта, куда каждый месяц падают деньги — и этот тонкий поводок удерживает связь, даже когда он делает вид, что связи больше нет.
Есть ещё Михаил — 42 года. Образованный, разведённый, детей нет. Квартиру мама подарила на юбилей, от армии тоже «отвела» диагнозами. Работы он меняет так часто, что нормальная трудовая история уже невозможна. Пить начал с подросткового возраста. И у него, как и у первого мужчины, тот же внутренний узел: любовь к матери, раздражение, желание исчезнуть, и огромная вина. Он может выйти от неё вечером с пакетом продуктов, расплакаться в подъезде и думать: «Если она умрёт — я не выдержу».
Когда я слышу такие истории, мне важно не столько «найти виноватого», сколько увидеть общий механизм. Он повторяется удивительно точно:
- взрослый ребёнок так и не стал взрослым;
- мать делает за него слишком много — и тем самым будто отнимает опыт самостоятельности;
- у него растут притязания, но не растёт внутренняя опора;
- чувства к матери распадаются на качели: «люблю — ненавижу», а сверху ложится вина.
Раньше во многих культурах был переходный ритуал: мальчик становился мужчиной через страх, боль, испытание. Можно спорить о жестокости этих обрядов, но смысл был понятен: человек должен был пережить опыт «я справился сам». Сегодня вместо этого иногда остаётся комфортная детская позиция под крылом гиперзаботы. И тогда материнские упрёки звучат как приговор, потому что внутри нет собственной силы, на которую можно опереться.
Я не считаю, что всем мужчинам нужна армия или экстремальные испытания. Но мне близка мысль, что взрослость всегда требует встречи с трудностью. Это может быть спорт, тяжёлый поход, работа, где ты отвечаешь за результат, любое «я могу» через усилие. Без этого мать остаётся гигантом, а сын — вечным должником. И именно из этой связки вырастает ненависть, в которой слишком много зависимости, чтобы она действительно освобождала.