Проект «Тихая гавань»
Отношения и брак в современном мире воплощают идею тихой гавани в бурном, холодном океане социума. Эта метафора неслучайна: социум наделяет нас сотней ролей, масок, которые нужно вовремя надевать и безупречно отыгрывать. То, что находится под маской, оказывается избыточным для социального взаимодействия. Но именно этот «избыток» мы и ощущаем как своё подлинное «Я». И оно жаждет внешнего подтверждения и признания. На помощь приходит дружба. Однако зачастую она оказывается дозированной и редко выходит за рамки общих интересов. Друг может поболтать с нами или даже обсудить некоторые проблемы, но вряд ли он готов погрузиться в нашу экзистенциальную бездну. Эту амбициозную задачу берёт на себя современный романтический проект. Его обещание грандиозно: нас примут целиком, вместе с нашей уникальной картиной мира. Это контракт на спасение от отчуждения: здесь, в этой мини-вселенной, мы наконец-то сможем снять маски.
Истоки отчуждения и рождение индивидуальности
Но всегда ли была потребность в таком спасении? Чтобы лучше это понять, зададим обратный вопрос: можно ли говорить о социальном отчуждении в более ранние эпохи? Если мы посмотрим на традиционное общество, то оно представляло собой множество социальных групп, ограниченных численно и территориально. Каждый знал своего соседа и то, чем он занимается. Социальная роль и личность были крепко спаяны, не оставляя зазора для конфликта. Если перед нами кузнец Джон, сын Уильяма, то именно так его и воспринимали окружающие, и — что еще важнее — именно так воспринимал себя он сам. Ему не нужно было искать «себя настоящего» или мучиться вопросом самоопределения. Достаточно было быть хорошим кузнецом и добрым христианином.
Крах этого мира, начавшийся с ростом городов, оказался не столько освобождением, сколько дезориентацией. Человек получил право — и тяжёлую обязанность — писать свой сценарий самостоятельно, без опоры на сословие или род. Так появляется феномен индивидуальности — сложный, уникальный набор вкусов, взглядов и привычек. И это парадоксальным образом оборачивается новой формой одиночества. Чем более мы индивидуальны, тем меньше мы похожи друг на друга, и тем сложнее нам в итоге найти общий язык. Уникальность порождает пропасть. В публичной сфере мы решаем эту проблему через тотальное обезличивание: нам плевать на богатый внутренний мир кассирши; важно, чтобы она поскорее пробила чек. В итоге признание нашего богатого внутреннего мира остаётся на откуп институту брака.
Любовь: мифологизация и тотальность
И здесь требуется особая технология, которую обычно мы зовём любовью. Любовь делает невероятное: она сводит вместе двух совершенно разных людей, двух индивидуалистов. Конечно, мы полагаем, что выбираем партнёра не случайно, а согласно общим интересам и близости характеров. Но интересы и характер — лишь верхушка айсберга, под которой скрывается масса нюансов, неврозов, невыносимых привычек — всего того, что, собственно, и составляет нашу хваленую индивидуальность. Цель, таким образом, — не столько найти похожего человека, сколько убедить себя и своего избранника в том, что вы похожи. То есть создать романтический миф. В рамках этого мифа любые нестыковки неизбежно переосмысляются: их значение либо преуменьшается, либо возводится в ранг священного. Именно так достигается признание «Я» партнёра.
И если раньше это самое "Я" распределялось между Богом, родом и сословием, то сегодня вся эта энергия направляется на одного-единственного человека. Это порождает колоссальное напряжение: общий мир партнёров должен быть тотально синхронизирован; любовь требует постоянной проверки и подтверждения. И здесь не обойтись красивыми жестами из романов и кино. Отныне любое действие, даже самое бытовое, лишается своей нейтральности и интерпретируется партнёром через жесткий бинарный код: «любит / не любит».
Предположим, вы пришли с работы и посмотрели на партнёра уставшим взглядом. Этот взгляд запросто может быть прочитан не как уставший, а как холодный. Вы резко встали из-за стола, вспомнив о невыключенном утюге? Для наблюдателя напротив это резкое движение может стать маркером вашего раздражения. Любая бытовая мелочь мгновенно нагружается фатальным смыслом. Даже явные знаки любви со временем теряют свою однозначность. Например, утренний поцелуй. Человек задается вопросом: «Он поцеловал меня, потому что действительно чувствует прилив любви в семь утра, или потому что так принято? Это любовь или привычка?». И даже если задать вопрос в лоб и услышать в ответ клятву в вечной любви, сомнение никуда не исчезнет. Ведь слова — это тоже часть ритуала. Именно поэтому романтику приходится постоянно переизобретать. Каждый раз нужно становиться друг для друга немного чужими, чтобы снова и снова инсценировать сближение.
Таким образом, «тихая гавань» оказывается не такой уж и безобидной. Любовь навязывает жесткую дисциплину. А так как романтическая температура обладает естественной тенденцией к понижению, это означает, что в топку любовного мифа нужно подбрасывать всё больше и больше дров. В конечном итоге партнеры осознают: тот образ влюбленных, который они создали, — это очередная маска, на ношение которой уходят последние душевные силы.
Что не так со «зрелой любовью»
И тут, словно по вызову, прибывает группа быстрого реагирования: психологи и иные поборники морали. Их задача — провести экстренную операцию по спасению проекта. И первое, что они требуют от супругов, — это чётко уяснить разницу между любовью и влюблённостью. Влюблённость — это бабочки в животе, которые улетят в лучшем случае через два-три года. Но в этом не надо видеть катастрофу. Напротив, это «переход на новый уровень» — обретение настоящей, «зрелой любви». Однако теперь предлагается любить уже не идеализированный образ, не Принца или Принцессу, а этого конкретного человека, который храпит по ночам и забывает закрыть тюбик с пастой. По большому счёту, то, что психологи называют «зрелой любовью», является эвфемизмом для куда более прозаичного понятия — «партнёрство». Оно включает в себя тихую дружбу, доверие и благодарность за то, что вас вообще терпели все эти три года. Пара, безусловно, может усвоить это сугубо моральное воззвание и даже найти в нём удовлетворение. Но проект затевался явно не ради этого. Да и если заранее объявить товарищество конечной целью брака, то много ли людей на это согласится?
А между тем душепопечители продолжают: «А где вы были раньше?! Почему не обсудили всё на берегу?! Вы же знали, что бабочки улетят!». Звучит мудро. И совершенно не работает на практике. Выше мы говорили о том, что человек индивидуален и шанс найти партнера с похожим набором «тараканов» крайне мал. В лучшем случае мы найдём человека, часть «тараканов» которого совпадает с нашими, а часть — нет. И тут возникает вопрос. Если его «отличительные тараканы» — это то, что отныне придётся терпеть всё время, то, может, лучше и вовсе в это не ввязываться? Но если представить эти несоответствия (которые не могут быть нейтральными) как «милые особенности», а невыносимый характер — как «глубину личности», то ситуация радикально меняется. Невозможные отношения становятся возможными. Именно так и работает идеализация. Вы не влюбляетесь в список общих интересов или совпадающие жизненные планы (хотя, признаем: учитывать их всё же было бы неплохо). Вы влюбляетесь несмотря ни на что, а еще чаще — вопреки всему. По сути, любовь — это механизм тотальной мифологизации реальности. И только через этот миф мы получаем возможность сблизиться и принять партнёра.
Этот запрос на мифологизацию проясняет то, что современному читателю кажется изъяном в легенде о Тристане и Изольде. Ведь герои полюбили друг друга после того, как выпили волшебное зелье и, стало быть, их чувства были «ненастоящими». Иронично, но дело обстоит прямо противоположным образом: настоящая (во всяком случае та, которую подразумевает современная культура) любовь только и возможна, если принять волшебное зелье. То есть запустить механизм идеализации.
Что в итоге?
Но здесь мы оказываемся в ловушке. Мимолётное романтическое влечение становится фундаментом долгосрочного проекта. То, что мы чувствуем сейчас, отныне мы обязаны чувствовать всегда. Случайность должна стать неизбежностью. Но так не бывает. И это замкнутый круг. Рациональный подход («договориться на берегу») разрушил бы всю магию, а чистая романтика («ты моя судьба») требует изнурительной симуляции и в итоге разбивается о реальность. Что остается? Возможно, ответ кроется в принятии самого парадокса. В поддержании общего мифа и осознании его хрупкости. Мы догадываемся, что на месте партнёра мог быть кто-то другой (зачастую так в итоге и происходит) и что с ним вы были бы так же (не)счастливы. Мы осознаём, что наш романтический миф обладает значительной долей условности. Но вместе с этим партнёр — это живой человек, которого угораздило оказаться с вами здесь и сейчас вопреки всякой логике. И это требует если не романтической любви, то хотя бы капельки заботы и уважения.
