Лена положила трубку и прислонилась лбом к холодильнику. В спальне заплакал Тимур. Опять проснулся. Она закрыла глаза и досчитала до десяти, как советовала психолог. Не помогло.
— Лен, что случилось? — Артём вышел из комнаты с сыном на руках.
— Максима отчислили.
— Из универа? Ну... бывает.
— Мама требует, чтобы я вернула им деньги за семестр. Сто двадцать тысяч.
Артём замер.
— Подожди. Она что, серьёзно?
Лена открыла холодильник. Достала бутылочку, начала разогревать. Руки делали привычные движения, пока в голове крутилось одно: «Я за ним следить не нанималась».
— Серьёзно. Говорит, я старшая, значит, должна помогать семье. А они вложили в меня столько сил и денег, что теперь моя очередь.
— У нас ипотека. Ребёнок. Твой декрет скоро кончится, и непонятно, возьмут ли тебя обратно на полную ставку.
— Я знаю.
Тимур вцепился в бутылочку. Лена смотрела, как он сосёт молоко, и вспоминала, как сама платила за свою учёбу. Подрабатывала репетитором с третьего курса, летом ездила на практику с зарплатой. Максиму тогда было двенадцать. Он играл в компьютер, пока она до ночи проверяла тетрадки чужих детей.
Телефон завибрировал. Мама.
Написала: «Мне нужно подумать» — и отправила.
Ответ пришёл мгновенно: «Думать нечего. Он твой брат».
Мать всегда умела давить коротко и точно. Максим — твой брат. Семья — это святое. Мы тебя вырастили. Не думала, что ты такая.
Лена выключила звук.
— Не отвечай сегодня, — сказал Артём. — Выспись. Потом решим.
Но выспаться не получилось. Тимур просыпался каждые два часа, а между кормлениями Лена лежала и считала. Сто двадцать тысяч. Первый взнос за машину, которую они планировали купить весной. Или ремонт в детской — там до сих пор обои от прошлых хозяев. Или просто подушка безопасности на год вперёд.
А Максим? Ему двадцать один. Он взрослый.
Утром пришло сообщение от отца. Он писал редко.
«Лена, мать плакала всю ночь. Помоги, чем можешь. Максим совсем потерялся, ему нужна поддержка».
Потерялся. Интересное слово. Лена потерялась в декрете, когда поняла, что её зарплата уходит на няню, а карьера стоит. Но никто не плакал.
Она написала: «Папа, я не могу. У меня свои расходы».
Ответа не было три часа. Потом: «Ладно. Сами разберёмся».
Это «разберёмся» резануло. Будто она бросила их. Предала.
Неделю звонков не было. Лена почти успокоилась. Ходила с Тимуром на прогулки, готовила, разбирала детские вещи. Артём вечером обнимал её и говорил, что она правильно поступила. Но что-то внутри скребло.
А потом позвонила мать.
— Приезжай в субботу. Надо поговорить всем вместе.
— Мам, я не...
— Лена. Пожалуйста. Это важно.
Голос был другой. Не требовательный. Усталый.
— Хорошо.
Родители жили в той же двушке, где Лена выросла. Обои не менялись лет пятнадцать, на кухне старый гарнитур, который отец когда-то собирал сам. Пахло жареным луком и чем-то ещё — затхлостью, что ли. Или просто прошлым.
Максима не было.
— Где он? — Лена разделась в прихожей. Артём остался дома с сыном.
— Придёт позже. Сначала поговорим мы.
Мать поставила чайник. Отец сидел за столом и смотрел в окно. Лена видела его профиль — осунувшийся, с новыми морщинами. Когда он так постарел?
— Лен, — начала мать. — Я понимаю, тебе тяжело. Ребёнок, деньги. Но и нам несладко.
— Мам, я же объяснила...
— Дай договорю. Мы не просто так просим. Максим... у него проблемы.
— Отчислили за неуспеваемость. Ты сама говорила.
Мать покачала головой.
— Не совсем так.
Отец развернулся.
— Его отчислили, потому что он пропустил экзамены. А пропустил, потому что лежал в больнице. Аппендицит. Потом осложнения. Он пытался сдать досрочно, но не успел. Деканат пошёл навстречу — разрешили восстановиться, если оплатим семестр заново.
Лена молчала. Аппендицит. Больница. Почему она не знала?
— А почему вы мне не сказали?
— Не хотели тебя беспокоить. У тебя свои проблемы были.
Вот так. Берегли её, а теперь требуют денег.
— Хорошо. Но это не отменяет того, что я не обязана за него платить.
Мать налила чай. Руки дрожали.
— Не обязана. Ты права. Но ты же понимаешь... мы не потянем. Пенсии маленькие. Я подрабатываю уборщицей, отец — на полставки сторожем. Кредит ещё за твою учёбу не выплатили.
Лена подняла голову.
— Какой кредит?
— Ну... мы же брали, когда ты в институт поступила. На общежитие, на твои первые годы. Ты помнишь, мы говорили — не бери кредит на образование, мы сами. И взяли. До сих пор платим.
В голове что-то перевернулось.
— Но я же сама платила за учёбу. С третьего курса. Я работала.
— С третьего, да. А первые два? Ты думала, на что жила эти два семестра?
Лена вспомнила. Переводы от родителей. Она думала, это их зарплата. Откладывали, экономили. А они брали кредит.
— Почему вы не сказали?
— А зачем? Чтобы ты переживала?
Мать поставила чашку перед ней.
— Мы не хотим на тебя давить. Просто... ты должна знать. Мы до сих пор отдаём твои долги. И теперь Максим... он хороший мальчик, Лен. Просто невезучий. Всё время что-то идёт не так. То болел, то не вписывался в группу, то преподаватель придирался. А потом этот аппендицит.
— Где он сейчас?
— У друга ночует. Не хочет домой идти. Стыдно.
Отец наконец заговорил:
— Он думает, что мы его за всё виним. Но мы просто устали, Лен. Понимаешь?
Он сказал это так тихо, что Лена едва расслышала. А потом увидела: на столе, рядом с сахарницей, лежали счета. За электричество. За газ. Квитанции с красными пометками «Задолженность».
В дверь позвонили.
Максим вошёл осторожно, как чужой. Тощий, в растянутой футболке, со следами недосыпа под глазами. Увидел Лену и замер.
— Привет.
— Привет.
Они не виделись месяцев пять. С Нового года, кажется. Тогда он был другим — шумным, смеялся, рассказывал про универ. А сейчас стоял ссутулившись, и Лена вдруг поняла: он боится. Боится её взгляда.
— Садись, — сказала мать. — Чаю хочешь?
— Не надо.
Максим сел напротив Лены.
— Я не хотел, чтобы вас втягивали. Честно. Я сам... я найду работу. Сейчас в магазин устраиваюсь, грузчиком. Буду откладывать.
— Грузчиком? — Лена вспомнила его всегда хрупкого, астматика с детства. — Макс, ты серьёзно?
— А что делать?
— Сколько там платят?
— Тридцать в месяц. Ну, двадцать пять чистыми. Если год откладывать...
— Год. Ты год собираешься откладывать на восстановление?
Он кивнул. И тут Лена увидела. На его руках были ссадины. Свежие.
— Это что?
— А... да так. Коробки таскал на пробном дне. Ничего страшного.
Мать отвернулась к окну. Отец сжал кулаки.
— Почему ты мне не позвонил? — вырвалось у Лены. — Когда в больницу попал. Почему скрывал?
Максим пожал плечами.
— Ты же с ребёнком. Тебе и так трудно. Зачем ещё нагружать?
— Я твоя сестра, идиот.
Она не хотела это говорить. Слово вырвалось само. Максим моргнул, и Лена увидела — он сдерживает слёзы.
— Извини, — сказал он. — Я думал, сдам. Но после операции... голова не варила. Всё плыло. Врачи сказали, от наркоза ещё отходишь. А сроки горели. Я пытался, но...
Голос сорвался.
Лена посмотрела на родителей. Мать смотрела в чашку. Отец — в стол. Все ждали.
И она вдруг поняла, что устали все. Не только родители. Максим устал быть обузой. Она сама устала держать границы. Все устали от этого замкнутого круга, где помощь воспринимается как долг, а отказ — как предательство.
— Хорошо, — сказала она. — Я дам деньги.
Максим дёрнулся.
— Нет. Не надо. Я сам...
— Заткнись. Дам, но не сто двадцать. Шестьдесят. Половину. Остальное найдёшь сам. Работай, копи, бери кредит — как хочешь. Но это будут твои деньги, понял? Не мамины, не папины. Твои.
Он смотрел на неё недоверчиво.
— Почему половину?
— Потому что я не твоя нянька. И не спонсор. Но я сестра. И пусть это будут мои шестьдесят тысяч, а не их кредит. Чтобы вы наконец расплатились с тем старым кредитом.
Мать всхлипнула. Отец кивнул.
— Спасибо, Лен.
Максим молчал. Потом встал, подошёл и неловко обнял её.
— Я верну. Клянусь.
— Не надо клясться. Просто закончи этот чёртов универ.
Домой Лена ехала в автобусе и смотрела в окно. Город плыл мимо — серый, мокрый, обычный. Она думала о том, что деньги на машину придётся отложить. Что ремонт в детской подождёт. Что придётся объяснять Артёму, почему она передумала.
Но ещё она думала о Максиме. О его ссадинах на руках. О том, как он собирался год откладывать по двадцать пять тысяч. И о родителях, которые до сих пор платят кредит за её учёбу.
Телефон завибрировал. Максим.
«Я правда верну. Может, не сразу, но верну. Спасибо, что не бросила».
Лена набрала ответ: «Не надо возвращать». Стёрла.
В конце концов отправила: «Просто живи нормально. Это и будет возвратом».
Она не знала, правильно ли поступила. Шестьдесят тысяч — большие деньги. Может, она снова дала слабину. Может, надо было отказать, чтобы все наконец научились справляться сами.
Может, иногда нужно просто протянуть руку, даже если сам едва держишься. Не из долга. И не из вины.
Просто потому что можешь.