За дверью послышались шаги и короткий звон ключей. Она даже не успела дойти до кухни — дверь уже приоткрылась, и в проём просунулась голова Клавдии с третьего этажа.
— Ой, Зинаида Ивановна, вы дома? Я тут... ненадолго, — протянула соседка, глядя поверх плеча. — Слушайте, а что вы ёлку ставите? Вы же одна живёте. Отдайте игрушки моим детям, а то им хоть радость будет!
Зинаида застывает с тряпкой в руке. Вода успевает остынуть в тазу, мыльные пузыри сдуваются.
— Что? — тихо переспросила, будто не расслышала.
Клавдия уже вошла сама, без приглашения. Куртку не сняла, снег тает на коврике.
— Да я серьёзно, зачем вам? Стоит тут зря, опять иголки потом убирай. А у моих — радость будет, праздник всё-таки.
В комнате — запах хлорки после утренней уборки. Из-под батареи тянет холодом. На подоконнике — коробка с игрушками, старые, ещё с шестидесятых: стеклянные шары, пара облупленных белочек, топорик из фольги.
Зинаида тянет коробку чуть ближе.
— Не отдам, Клавдия. Они ведь мои.
— Да Господи, какие «мои»? — соседка фыркает. — Вам радоваться-то некому. Дети выросли, муж... — она резко обрывает фразу, будто вспомнила что-то. — Ну вы поняли.
Зинаида присаживается на стул. Стул скрипит.
— Так вот поэтому и хочу ёлку, — говорит она глухо. — Чтобы хоть немного радости.
Клавдия отпускает вздох, смотрит как на упрямого ребёнка.
— Ну, конечно. Сидеть тут самой с игрушками... Ладно, как хотите.
Она уходит, и дверь хлопает слишком резко.
Тишина. Только часы на стене — тик, тик.
Вечером в квартире снова темно. Лампочка в коридоре моргает, руки холодные. Пока искала рабочую гирлянду, порезала палец о стекло — не сильно, но обидно.
Телевизор бубнит что-то про новогодние скидки. На экране улыбаются люди — у них дома тепло, светло. У Зинаиды пахнет остывшим борщом.
Она достаёт коробку. Каждая игрушка — как кусочек чего-то, что уже не вернётся. Вот серебряный колокольчик — сын с ним в детстве бегал, по квартире звенел. А вот ангел, который всегда вешался самым последним — когда все уже смеялись и спорили, куда спрятать хвост гирлянды.
Слёзы не катятся, просто тяжело.
За стеной кто-то орёт на ребёнка. Потом гремит дверца, скрипит кровать. Тишина.
Она ставит ёлку — искусственная, но пушистая. Гирлянда мигает только с одной стороны, вторая половина перегорела.
И вдруг звонок.
Опять Клавдия.
— Слушайте, вы не обижайтесь, я без задней мысли, правда. Просто у нас настроение — ноль, Валерка с работы без премии, дети капризничают.
Зинаида кивает, держит себя.
— Ничего, Клавдия, всё хорошо. Хотите, принесу пару игрушек, у меня старых много.
— Та не, я просто... Вы не наговаривайтесь.
Соседка мнётся, потом уходит. Открытая форточка хлопает, в квартиру проникает запах мокрого асфальта.
Ночь.
Ёлка уже стоит, украшенная наполовину. Из шкафа достанут белую скатерть, разложат оставшиеся игрушки. На столе лежит письмо — черновик, почерк неровный. «Дорогая Лена...», дальше зачёркнуто.
Когда Зинаида в последний раз писала дочери? Наверное, когда внуку было десять. Теперь ему двадцать, не звонит.
Телефон глухо лежит рядом. На экране — уведомление: «Всё для праздника за полцены».
Хочется выключить всё и просто сидеть, смотреть на огоньки.
Скрип половиц под окном. Наверное, кот соседский. Она всё равно прислушивается — будто шаги.
Пальцы дрожат. Почему-то думается: а если действительно никому ты не нужна? Ни людям, ни даже этой ёлке?
Из кармана халата выпадает старая записка мужа. Почерк твёрдый: «Не забудь лампочки, которые горят слева». Она вдруг улыбается, странно и тихо.
На следующий день Клавдия стучит снова. Сильно, требовательно.
— Зинаида Ивановна! Вы дома?
— Дома. Что случилось?
— Вы меня извините, я тут на лестнице посмотрела — ваши игрушки-то, красивые... Давайте хоть одну моим мальчишкам? У нас ёлка голая стоит.
Зинаида молчит.
— Одну можно, — говорит она наконец. — Только аккуратно.
Она выбирает белый шар, с трещинкой, переливается на свету. Протягивает соседке.
— Этот пусть будет. Он любит вас всех.
Клавдия благодарит, уходит, даже улыбается. Но Зинаида ощущает внутри, будто что-то отрезали. Маленький кусочек.
Вечером звонок. Уже поздно, темнота — хоть глаз выколи.
— Кто там?
— Это я! — голос Клавдии, возбужденный. — Представляете, шар ваш разбился! Прям из рук выскользнул! Может, другой дадите? А то дети плачут.
Зинаида долго не отвечает. Потом просто нажимает на замок.
Дверь остаётся закрытой.
На следующее утро под дверью лежит записка: «Жадная вы, Зинаида Ивановна. Людям бы помогли, а вы всё своё тянете...».
Бумажка пахнет чем-то кислым. Она бросает её в ведро.
К обеду звонок из ЖЭКа:
— Тут жалоба на вас, мол, мусор возле квартиры, запах. Разберитесь.
Зинаида хмыкает, бросает трубку. В воздухе стоит запах сигаретного дыма — снова, видно, эта через лестницу курит.
Она садится у окна. Снег идёт. Мелкий, тихий. На подоконнике осыпались блёстки с игрушек.
В эту минуту — снова звонок. На этот раз звонит внук.
— Баб, привет. Ты там одна? Мы, может, приедем на Новый год. Пока не знаю, мама что-то не хочет.
Она слушает тёплый голос, молчит, чтобы не сглазить.
— Приезжайте, — шепчет наконец.
После звонка сидит долго.
А потом решает: всё. Хватит ждать, хватит сглатывать.
Достаёт с антресолей вторую коробку. Там — не ёлочные игрушки. Там старые фотографии, письма, вырезки из газет. Сверху конверт, адрес — еле видно. «Ленинград. Детский дом №7».
Она не сразу вспоминает, откуда он. А потом — будто вспышкой: тот самый мальчик, которому они помогали с мужем, когда тот был маленьким. Ему тогда лет шесть было. Она даже письма получала лет десять назад — благодарил.
Она нахмурилась. Подняла трубку.
— Алло, справочная? Подскажите, как найти человека... —
Слова путаются, но внутри появляется то самое чувство: действие. Словно впервые за годы она делает что-то настоящее.
С улицы доносится смех — соседские дети, наверное.
И вдруг глухо трещит провод гирлянды, лампочки вспыхивают, вся ёлка загорается. Зинаида стоит, смотрит. Руки дрожат, но не от холода.
С потолка тихо падает старая пыль, и ей почему-то кажется, что это снег внутри квартиры.
Она убавляет свет, подходит к окну…
И видит — внизу Клавдия стоит у мусорки. В руке её белый пластик, похожий на осколок шара.
Она что-то шепчет — словно разговаривает не сама с собой, а с кем-то ещё.
Зинаида долго глядит на неё через стекло. А потом отходит, гасит лампу и достаёт старую тетрадь.
На первой странице коротко пишет:
«Если они приедут — не открывать».
И ставит точку.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ