— Я не буду встречать Новый год с твоей мамой. От неё пахнет старостью, — сказал он спокойно, как будто речь шла не о живом человеке, а о вчерашнем супе, что пришлось вылить из-за запаха.
Марина застыла у стола.
— Что? — спросила тихо.
— То, что сказал. Не хочу её видеть за столом. Новый год — праздник, а не санаторий ветеранов.
Он говорил негромко, уверенно, как человек, привыкший, что последнее слово за ним. И хоть голос его не повышался, в квартире стало холоднее, будто батареи вдруг перестали греть.
Марина всё ещё стояла с ножом в руке, резала селёдку под шубой, и лук крошился на доску мелко и равномерно.
— Ты это серьёзно? —
— Более чем. Я устал от её вечных вздохов и жалоб. Пусть встречает у себя.
В кухне пахло хлоркой — утром мыла пол, чтобы мама, споткнувшись, не сказала, что пол липкий. Ёлка в комнате мигала огоньками, но почему-то криво, лампочка на верхушке моргала раздражённо, как будто и ёлке надоел этот разговор.
С кухни донёсся звук телевизора — мама включила «Старые песни о главном».
— Мам, выключи пока, — крикнула Марина.
— А что случилось-то? — из комнаты донёсся спокойный, немного уставший голос.
— Да ничего. Готовим ещё, — ответила Марина, быстро кивнув мужу: «Потом».
Он молча пожал плечами и ушёл в спальню.
До боя курантов оставалось чуть больше часа. По телевизору бегущей строкой уже поздравляли тех, кто живёт на Дальнем Востоке. Марина проверила салаты — миски прикрыты плёнкой, селёдка готова, курица остывает. Борщ — тоже, остывший, несмотря на включённую плиту.
Мама сидела на диване, смотрела, как в окне падает снег, редкий, ленивый.
— Мариночка, а он будет накрывать стол? — спросила она мягко.
— Будет, — соврала Марина.
— Что-то он хмурый. Может, я пойду к себе? Не хочется портить вам праздник.
Эти слова резанули. Марина подняла глаза и увидела: мать уже натягивает вязаную кофту, застёгивает её на все пуговицы, будто ей и правда собралась идти.
— Мам, ну что ты! Я ж всё купила, готовила. Ты останешься, и точка.
Муж вышел из спальни, застёгивая рубашку. Белую, праздничную, как он говорил — «для фото».
— Пусть идёт, если хочет, — бросил он.
— Она не хочет, — Марина повернулась. — Она просто… чувствует.
Он усмехнулся:
— Вот именно. Чувствует. Старушечьи истерики начинаются заранее.
Марина резко поставила миску с оливье на стол, ложка звякнула.
— Ты когда-то её уважал, помнишь? Когда мы поженились, ты называл её “золотым человеком”.
— Это было двадцать лет назад. Тогда она не влезала в каждый разговор, не читала нотации и не рассказывала десятый раз, как с тобой в детстве гуляла.
Мама ничего не слышала — громкость в комнате набрана почти на максимум, и там певица в блёстках поздравляла «дорогих россиян».
Часы на стене тикали громко, Марина впервые услышала этот звук. Он будто отбивал время до взрыва. Хотелось хлопнуть дверью, уйти, сказать что-нибудь едкое… но язык пересох.
— Ты просто боишься старости, — сказала наконец тихо. — Боишься, что рядом с ней видишь своё будущее.
Он расхохотался.
— Нда… Психологию начиталась? Старость — не моё будущее. Моё — ещё впереди.
Она внимательно посмотрела на него. В глазах — не злость, а усталость. И эта усталость страшнее.
— То есть я тоже пахну старостью? — спросила спокойно.
Ответа не последовало. Он отвернулся, принялся открывать бутылку шампанского.
Корка пробки загремела, шампанское расплескалось по столу.
— Пусть уходит, я не шучу.
Марина шагнула к нему, чувствуя, как сердце бьёт прямо в висках.
— Андрей, это моя мать. Ей семьдесят два. Она пришла встретить праздник с нами, потому что твоя семья разъехалась. У неё никого, кроме меня. И ты — муж. Помнишь?
— Не дави на совесть, — сказал он. — Я уже купил билет на банкет у Стаса. Пойду туда.
— Один?
— Ну да, а что? Или мне сидеть и нюхать нафталин?
Она села на край стула, посмотрела на свои руки — пальцы дрожали. Хотелось что-то сделать: бросить салфетку, назвать его как заслужил. Но она встала, тихо пошла в комнату.
— Мам, — сказала. — Не слушай телевизор. Я тут с Андреем поговорю и приду.
Мама улыбнулась, но взгляд усталый, будто она всё равно уже всё знает.
На кухне было душно. Влажное тепло, запах селёдки, краски и мандаринов. Марина отодвинула штору — за окном тихо падал снег, редкие хлопья сразу таяли на подоконнике.
— Я купила дорогие духи, — сказала вдруг. — Думаю, может, это я так пахну? Старостью?
Он вздохнул.
— Не начинай. Просто я хочу праздник без её… этих разговоров о прошлых годах.
— А может, ты просто боишься, что станет так, как у моих родителей? Помнишь, как отец ушёл от мамы после тридцати лет брака? Просто потому что “ему скучно”?
— Да при чём здесь твой отец! — повысил голос. — Не сравнивай.
Телевизор заглушил дыхание. Оттуда бодро объявили: «До Нового года остался один час!»
Андрей потянулся за курткой.
— Куда?
— К Стасу, я же сказал. Там компания, музыка, люди живые.
— И женщины?
Он усмехнулся, не ответил.
Марина подошла ближе.
— Если уйдёшь — можешь не возвращаться.
На миг в его взгляде мелькнула нерешительность. Может, хотела увидеть, а может, показалось. Потом пожал плечами.
— Не драматизируй. Я просто хочу праздник без плачей и запаха валенок.
Мамино окно отражало их обоих: она — бледная, он — усталый, с курткой под мышкой. Вдруг лампочка на кухне мигнула и погасла. Треск, тьма.
— Перегорела, — буркнула Марина.
— Символично, — усмехнулся он.
Она достала свечу. Маленькое пламя выхватило тени на стенах. Он посмотрел, как она зажгла фитиль, и сказал:
— Подумай, Марин. Я ещё успею на банкет.
В этот момент открылась дверь из комнаты, и мама выглянула, тихая, в платке.
— Мариночка, может, и правда, не стоит. Я пойду к себе, у меня осталось варенье, чай. Не надо портить праздник.
Андрей быстро надел куртку, открыл дверь.
— Вот и правильно. Всех с наступающим, — бросил, шагая в темноту подъезда.
Марина стояла, держась за спинку стула, пока не затих звук шагов. Потом вернулась к столу, сняла с него салфетку, убрала бокалы. Глаза жгло, но она не плакала. Только наложила в миску остывшего борща.
— Мам, иди есть, — позвала.
— Не хочется, — ответила мама из темноты. — Я уже всё поняла.
Снаружи хлопали петарды. Время перевалило за половину двенадцатого. Через окрытую форточку тянуло холодом, скрипнула дверь балкона.
Марина вышла туда, укутавшись в халат. Во дворе стояли двое — Андрей и незнакомая женщина в красной шапке. Он обнимал её легко, как когда-то обнимал Марину в первые годы.
Она застыла.
Снизу послышался её смех, звонкий, молодой. Андрей что-то сказал, наклонился, и Марина услышала — тихо, но отчётливо:
— Ну как пахнет? Не старостью же?
Марина вжала ногти в ладони, чувствуя, как под халатом дрожит тело. Воздух обжигал лёгкие. В это мгновение в доме громко тикнули часы — до боя курантов оставалось двадцать минут.
Она вернулась в кухню, на плите бурлил чайник. Мама сидела на табуретке, в руках держала старый конверт.
— Я нашла это в шкафу, — сказала мама. — Не знаю, стоит ли тебе смотреть.
Марина глянула на неё — взгляд матери был тревожный.
Конверт пожелтел, на нём чужой почерк. Она медленно протянула руку.
Мама вздохнула.
— Там не про меня. Про него. Ты только… не открывай сейчас.
Но Марина уже держала в пальцах бумагу. Сердце стучало громче, чем телевизор и петарды. Лампочка на кухне снова вспыхнула, будто передумала гаснуть.
Она поддела уголок конверта.
И в тот миг в двери щёлкнул замок.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ