Разбирая шкаф перед приходом мамы, я нашла ту самую куртку. Бежевый тренч, с широкими плечами и поясом, в который я когда-то уже не влезала, а потом снова влезла. Он висел в самом дальнем углу, пахнувший нафталином и пылью. Я собралась отнести его в секонд-хэнд, но сначала решила проверить карманы. Рука скользнула в прохладный подклад, и пальцы наткнулись на смятый комок бумаги.
Развернула. Листок из блокнота-кубика, тот, что был прилеплен к холодильнику. Сверху корявым, торопливым почерком — «Купить». А дальше столбик:
- Молоко
- Хлеб
- Сыр
- Яблоки
- Чт-н к чаю
Я замерла, держа в руках этот крик души из прошлой жизни. Это был не просто список. Это была картина мира, в котором я жила три года назад. Мира, где «молоко» означало выбор между 3,2% и ультрапастеризованным, а не срочную покупку смеси, потому что своё закончилось. Мира, где «сыр» — это возможность стоять у прилавка и выбирать между дорогим «Дор Блю» и простым «Российским», а не намазывать плавленый треугольник на хлеб себе за те минуты, пока малыш спит. «Что-нибудь к чаю» — это высшая степень беззаботности. Это значит, что вечер будет, и он будет твоим. Будешь сидеть, пить чай, смотреть в окно или кино, и тебе понадобится что-то вкусное, просто потому что ты этого хочешь. Не потому, что надо подкрепиться, чтобы было молоко. Не потому, что муж придет уставший. А просто — к чаю.
Я стояла посреди кухни, зажав в пальцах этот хрупкий артефакт. А прямо передо мной, на магнитной доске, висел другой. Написанный тем же маркером, но другим человеком. Той, что стала мной сейчас.
- Памперсы
- Капли в нос (позвонить педиатру!)
- Оплатить садик до 10-го
- Детский творог
- Батарейки ААА для игрушки
Я читала его и чувствовала, как тело отзывается на каждую строчку знакомым напряжением. Челюсть сжималась на «оплатить садик» — это же завтра, чуть не забыла. В висках слабо стучало на «позвонить педиатру» — а вдруг очередь уже разобрали? Это был список-инструкция по выживанию. Список-обязательство. В нём не было ни одного пункта для простого, тихого, никем не санкционированного хотения.
Из комнаты донёсся кряхтящий звук — дочка во сне переворачивалась. Я машинально затаила дыхание, прислушиваясь. Тишина. И в этой тишине меня накрыло волной такой ясной и такой тихой тоски, что я села на стул.
Я не жалела, что та жизнь кончилась. Новая жизнь, с её запахом детской мази и восторженным «мама!» по утрам, была полной и настоящей. Но в тот момент я оплакивала ту девушку в тренче. Ту, для которой «яблоки» были просто яблоками, а не источником пектина и железа. Ту, чьи заботы умещались в столбик из пяти пунктов и заканчивались «чт-н к чаю».
Я осторожно разгладила листок на столе. Потом подошла к доске, сняла с магнита сегодняшний список. Положила оба листка рядом. Два манифеста. Два свидетельства. Два разных «я».
Старый список я не выбросила. Я сложила его вчетверо и убрала в кошелёк, в отделение для мелочи. Не как реликвию. А как пропуск. Напоминание, что где-то внутри, под слоем обязанностей и тревог, жива та, кто может хотеть просто «чт-н к чаю». И что, возможно, однажды, я допишу новый список. И в самом конце, после «памперсов» и «батареек», выведу тем же почерком, чуть корявым от нерешительности: «Что-нибудь… для себя». Просто к чаю.
Психологический вывод:
Мы часто не замечаем, как меняется язык нашей повседневности. А он меняется безжалостно, отражая не только новые обязанности, но и смещение самого центра вселенной. Из «я» — в «мы», в «него», в «них». Найденный старый список — это не ностальгия. Это встреча с собой прежней. И эта встреча важна: она напоминает, что новая роль, при всей её полноте, не должна стирать личность до основания. Что право хотеть «что-нибудь к чаю» — это не привилегия беззаботности, а фундаментальное право души на маленькую, свою, никому не обязанную радость. И иногда, чтобы сохранить себя, хватает просто признать, что эти два списка — от одной женщины. Просто из разных глав одной книги.