— А майонез ты какой взяла? «Провансаль» или ту дешевую жижу, что в прошлый раз, от которой у меня потом изжога три дня была? — голос Виктора доносился из гостиной, перекрывая бодрый гул телевизора.
Надежда застыла в прихожей. Тяжелые пакеты, врезавшиеся в ладони полиэтиленовыми ручками, тянули к полу, словно в них лежали не банки с горошком и мороженые куры, а могильные плиты. Снежная каша на сапогах уже начала таять, образуя грязную лужу на светлом ламинате, который она драила вчера до часу ночи.
— Вить, ты бы хоть встретил, — тихо сказала она, пытаясь стянуть левый сапог, не выпуская сумок из рук. — Лифт опять не работает. На пятый этаж пешком.
— Надя, ну я же просил не бубнить под нос, я футбол смотрю, там повтор опасного момента! — Виктор появился в дверном проеме кухни через минуту. В домашних трениках с оттянутыми коленками и майке, которая помнила еще времена перестройки. Он критически осмотрел жену. — Чего стоишь? Разбирай давай, курицу сразу в маринад кинь, мама звонила, сказала, что в этом году хочет утку с яблоками, но курица тоже сойдет, если нормально запечь.
Надежда наконец разжала пальцы. Пакеты с глухим стуком упали на пол. Банка с маринованными огурцами звякнула об пол, но, слава богу, не разбилась.
— Мама? — переспросила она, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать темный, густой гнев. — Мы же договаривались. В этом году тихо, вдвоем. Я работаю тридцатого до девяти вечера. Я фармацевт, Витя, я двенадцать часов на ногах стою, людям аспирин продаю и выслушиваю, как у них суставы крутит. Я не могу тридцать первого с шести утра стоять у мартена.
Виктор закатил глаза, словно она сморозила невероятную глупость.
— Надь, не начинай. Это же мама. Куда она одна? И потом, приедет Валерка с женой. Не могу же я брата родного не пустить? Они с севера, им домашнего хочется. Холодца твоего, селедки под шубой. Ты, кстати, свеклу сварила заранее? Она ж три часа варится.
Он наклонился, порылся в пакете, достал палку колбасы, понюхал.
— Сырокопченая? Нормально. Только порежь тонко, а то ты вечно ломтями кромсаешь, как для сироток.
Надежда смотрела на его макушку, на просвечивающую лысину, и вдруг поняла: он не слышит. Вообще. Для него она — не живой человек, у которого гудят вены на ногах и раскалывается голова от перепадов давления. Она — функция. Бытовой прибор марки «Жена-2000». Загрузи продукты — получи тазик оливье. Нажми кнопку — получи чистую рубашку.
— Я не буду варить холодец, — сказала она отчетливо.
Виктор выпрямился, держа колбасу как жезл гаишника.
— Чего?
— Я не буду варить холодец. И шубу делать не буду. И утку.
— Заболела, что ли? — он потянулся лбом к её лбу, но она отшатнулась. — Температуры нет. Надь, харэ придуряться. Двадцать девятое число. Завтра уже все заготовки надо сделать. Мама приедет послезавтра утром, она любит, чтобы к обеду уже было первое, второе и компот.
Надежда перешагнула через пакеты. Грязные сапоги так и остались стоять посреди коридора. Она прошла в кухню, где в раковине горой возвышалась посуда после завтрака и обеда мужа. Он был в отпуске с двадцать пятого, «отдыхал перед тяжелым годом». На столе крошки, пятна от кофе, засохшая корка сыра.
— Знаешь, Витя, — она обернулась. Её голос не дрожал, он был пугающе ровным, как кардиограмма покойника. — Новый год, новые правила: я больше не готовлю, не убираю и не стираю. Теперь твоя очередь. Я объявляю забастовку. Я устала от твоей неблагодарности.
Виктор хмыкнул, откусывая кусок колбасы прямо от палки, даже не сняв до конца шкурку.
— Ой, да ладно. Драму выключи. ПМС, что ли? Климакс? Чего ты завелась? Ну не работает лифт, ну бывает. Я-то тут при чем? Давай, мать, в темпе вальса. Я пока в танчики погоняю, там акция новогодняя.
Он развернулся и ушел в комнату. Через секунду оттуда донеслись звуки выстрелов и взрывов виртуальной брони.
Надежда постояла минуту, глядя на гору посуды. Потом решительно подошла к холодильнику, достала себе йогурт, взяла ложку и ушла в спальню. Пакеты с продуктами так и остались валяться в коридоре, в луже грязной воды.
Утро тридцатого декабря началось не с запаха кофе, а с вопля.
— Надя! Ты обалдела?!
Надежда открыла глаза. На часах было 6:30. Она сладко потянулась. Обычно в это время она уже жарила сырники, параллельно гладя мужу рубашку, но сегодня она просто перевернулась на другой бок.
Виктор стоял в дверях спальни, растрепанный и злой.
— Там курица потекла! Весь пакет в кровище, на ламинат натекло! И воняет! Ты почему продукты не разобрала?
— А я предупреждала, — сонно пробормотала Надежда, натягивая одеяло до подбородка. — Твои гости — твоя курица. Твой ламинат — твоя тряпка.
— Ты че, серьезно? — Виктор зашел в комнату, его лицо пошло красными пятнами. — Надя, кончай цирк. Мне сегодня машину в сервис гнать, потом за елкой ехать. Какая тряпка? Вставай давай, завтрак приготовь, мне поесть надо нормально перед выездом.
— В холодильнике яйца. Сковорода в шкафу. Масло на полке. Удачи, любимый.
Она встала, не спеша надела халат и прошла мимо остолбеневшего мужа в ванную. Щелкнула замком. Включила воду.
Сквозь шум воды она слышала, как Виктор матерится в коридоре, шлепая тапками по липкой луже. Слышала грохот кастрюль — видимо, искал чистую, но чистых не было. Вся посуда за два дня скопилась в раковине, превратившись в Пизанскую башню из жира и фарфора.
Выйдя из ванной, она увидела мужа, жующего бутерброд с той самой колбасой.
— Я этого не забуду, — буркнул он, не глядя на неё. — Придешь сегодня с работы, чтоб все блестело. Иначе...
— Иначе что? — спокойно спросила она, нанося помаду перед зеркалом. — Разведешься? Сам себе носки стирать будешь? Вперед, Витя. Вперед и с песней.
Она ушла, хлопнув дверью.
День в аптеке был сумасшедшим. Народ сметал все: от активированного угля до дорогих тонометров в подарок бабушкам. Ноги гудели, голова шла кругом, но внутри Надежды было странное, злорадное спокойствие. Она представляла квартиру, которую оставила. Грязную, неуютную, с запахом протухшей курицы. Раньше эта мысль довела бы её до паники. Сейчас она вызывала лишь кривую усмешку.
Вернулась она в девять вечера. В квартире было темно. Работал только телевизор в гостиной. На экране Женя Лукашин в сотый раз летел в Ленинград под «Иронию судьбы». Этот звук — бубнеж знакомых фраз и песни под гитару — обычно создавал уют, но сейчас он раздражал, как скрежет металла по стеклу.
Виктор лежал на диване в той же позе.
— Ну что, нагулялась? — спросил он, не поворачивая головы. — Жрать есть что?
Надежда прошла на кухню. Курица исчезла — видимо, выкинул. Пол был кое-как протерт, но липкие разводы остались. Гора посуды стала еще выше — добавилась сковородка с пригоревшими остатками чего-то черного и тарелка с засохшим кетчупом.
— Я думал, ты одумаешься, — голос мужа прозвучал с угрозой. Он встал с дивана и пришел за ней на кухню. — Завтра мать приезжает. В десять утра поезд. Квартира похожа на хлев. В холодильнике мышь повесилась. Ты меня позорить вздумала?
— Я себя уважать вздумала, Витя.
— Уважать?! — он стукнул кулаком по столу, чайная ложка подпрыгнула и со звоном упала на пол. — Я деньги в дом приношу! Я на даче крышу крыл! Я тебя, дуру, содержу, можно сказать! Твоей аптечной зарплаты только на колготки и хватает! Твоя бабская обязанность — уют создавать!
— Я тоже работаю, — тихо сказала Надя. — И моя зарплата — это коммуналка, продукты и лекарства твоей маме. А твои деньги — это твоя машина, твои гаджеты и твоя рыбалка. Так что не надо про содержание.
— Ах так? — Виктор прищурился. — Ладно. Принципиальная стала? Хорошо. Посмотрим, как ты запоешь, когда мама приедет. Она тебе быстро мозги вправит.
Он открыл морозилку, вытащил пачку пельменей.
— Жрать хочу, сил нет. Свари.
— Сам, — отрезала Надежда, наливая себе стакан воды.
Виктор выругался, схватил кастрюлю, плеснул воды и швырнул её на плиту. Газ вспыхнул слишком сильно, но он не убавил.
— Сама напросилась, — шипел он, бросая пельмени в едва теплую воду. — Завтра приедет Валерка, приедет мама. Я им так и скажу: у Нади кукуха поехала. Пусть посмотрят, в каком свинарнике мы живем.
Через десять минут он сидел над тарелкой. Пельмени слиплись в один большой ком, тесто разварилось снаружи, но внутри мясо осталось красным и холодным.
— Недоваренные, — с отвращением выплюнул он комок на стол. — Ты даже это проконтролировать не могла? Стоишь тут, над душой!
— Я не готовила их, Витя. Ты готовил. Приятного аппетита.
— Да пошла ты! — он швырнул вилку в раковину. Брызги жирного бульона разлетелись по кафелю. — Завтра чтобы к восьми утра была как штык. Мать встречать поедем вместе. Не дай бог ты ей хоть слово скажешь про свои «забастовки».
Надежда ничего не ответила. Она ушла в спальню, закрыла дверь и придвинула к ней тяжелый комод. Впервые за тридцать лет брака.
Тридцать первое декабря. 7:00 утра.
Надежда проснулась от того, что кто-то ломился в дверь спальни. Комод держал оборону, но ручка двери дергалась так, словно её хотели вырвать с корнем.
— Надя! Открывай! — орал Виктор. — Где моя белая рубашка? Почему в ванной нет чистых полотенец? Надя, ты совсем сбрендила?! Мы опаздываем!
Она встала, оделась — не в халат, а в нарядное платье, которое купила себе еще осенью и прятала в шкафу. Сделала укладку. Накрасилась.
Отодвинула комод и открыла дверь.
Виктор отшатнулся. Он был в трусах и одном носке.
— Ты... ты чего вырядилась? — он опешил. — Мы на вокзал едем, там гололед страшный, машину еле откопал, а ты на каблуках? Быстро переоденься и иди готовь завтрак, пока я в душ схожу. Мама звонила, поезд прибывает на полчаса раньше!
— Я никуда не еду, — сказала Надежда, застегивая сережку. — И готовить не буду. Я иду в кафе завтракать. А потом в кино.
Виктор побагровел. Жилка на его виске начала пульсировать.
— Ты... ты негодяйка, Надя. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты семью рушишь! Из-за чего? Из-за грязной тарелки?
— Из-за того, что я для тебя — тарелка. А не жена.
— Ну всё, — он ткнул в неё пальцем. — Если ты сейчас уйдешь, можешь не возвращаться. Я серьезно. Мама приедет, увидит этот бардак... Тебе стыдно будет, не мне!
В этот момент в дверь квартиры позвонили. Настойчиво, длинно, требовательно.
Виктор замер. Посмотрел на часы.
— Семь утра... Кто это? Поезд же в девять... — прошептал он, бледнея.
Звонок повторился. Потом в дверь начали стучать кулаком.
— Витенька! Открывай, сынок! Это мы! Сюрприз! — донесся из-за двери зычный голос Алевтины Петровны, который мог пробивать танковую броню. — Мы на попутке добрались, с Валеркой! Ой, холодина на улице, пускайте скорее, мы с гостинцами! И внучат привезли, Ирочку и Павлика, не с кем оставить было!
Виктор в ужасе посмотрел на жену. В квартире — погром. Еды нет. Он в трусах. В раковине — Эверест из грязной посуды.
— Надя... — просипел он, и в его голосе впервые прозвучал настоящий страх. — Надя, там Валерка. Там дети. Там мама. Пожалуйста. Убери. Я помогу. Честно. Только накрой на стол. Сейчас же. Прямо сейчас.
Он схватил её за руку, больно сжав запястье.
— И еще... — он сглотнул, косясь на дверь, которую уже начали пинать ногами. — Я забыл тебе сказать. Вечером, часов в шесть... Шеф мой придет. С женой. Я ему пообещал твою фирменную утку. Он мне повышение обещал, Надя. Если сейчас не откроешь и не начнешь шуршать — мне конец. И тебе тоже.
Надежда посмотрела на дверь, за которой бушевала стихия в лице свекрови и родни, потом на бледного, трясущегося мужа, который все еще сжимал её руку, требуя подчинения. В её глазах мелькнул ледяной огонек.
Она медленно высвободила руку, подошла к входной двери и взялась за замок.
— Открывай, — прошептал Виктор с надеждой. — Ты же умница у меня. Ты же хозяйка.
Надежда повернула щеколду, распахнула дверь настежь и, глядя в ошалевшие глаза свекрови, стоявшей на пороге с баулами и двумя орущими детьми, громко, с улыбкой произнесла:
— Добро пожаловать, Алевтина Петровна! Проходите! Витя вас так ждал, так готовился! А я как раз ухожу. Счастливо оставаться!
Она схватила сумочку и, перешагнув через онемевшего деверя, застучала каблуками вниз по лестнице, оставляя позади открытую дверь в ад.
— Надя!!! — истошный вопль Виктора, полный ужаса и отчаяния, эхом разнесся по подъезду, но она даже не обернулась...
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ