«Что у тебя в руках?» — его голос, прозвучавший в темноте, был подобен щелчку предохранителя. Не вопрос, а требование.
Инстинкт кричал: «Выбрось! Беги!». Но ноги приросли к гнилым доскам пирса. А разум, отчаянно цепляясь за последнюю надежду, подсказывал: эта правда — единственный шанс выжить. Шанс достучаться до того, что осталось в нём от человека.
«Это от Кати, — сказала я, и голос мой прозвучал на удивление ровно. — Она дала мне это. Сказала, что здесь правда о Лере».
Он шагнул вперёд, и слабый свет от моего телефона упал на его лицо. На нём не было ни ярости, ни нетерпения. Было лишь хищное, сконцентрированное любопытство.
«Отдай», — коротко приказал он, протягивая руку.
Я медленно, будто в гипнотическом трансе, вынесла конверт из-за спины и протянула ему. Мои пальцы разжались. Он выхватил его почти с силой, разорвал верхний клапан, не отрывая от меня взгляда. Потом наклонил конверт, и содержимое выскользнуло ему на ладонь.
Несколько листов. Он отвернулся от меня, поднося их к свету, который теперь исходил от его собственного телефона. Я видела, как его плечи сначала напряглись, а потом, по мере того как он листал страницы, начал медленно опускаться, будто из него выпускали воздух.
Наступила тишина, нарушаемая только свистом ветра и далёким гулом города. Он стоял ко мне спиной, совершенно неподвижный.
«Андрей?» — осторожно позвала я.
Он обернулся. Его лицо в свете экрана было страшным. Не злым. Пустым. Белым, как бумага, на которой он только что читал. Глаза смотрели сквозь меня, в какую-то бездну за моей спиной.
«Что… что это?» — он прошептал, и в его голосе не было ничего от прежней уверенности. Только растерянность, граничащая с детским ужасом.
«То, что дала Катя», — повторила я.
Он медленно опустился на колени прямо на мокрые доски, не обращая на это внимания. Снова стал вглядываться в бумаги, водя пальцем по строчкам, будто не веря написанному.
Я рискнула сделать шаг ближе, заглядывая через его плечо. На верхнем листе я увидела логотип частной клиники и заголовок: «Заключение судебно-медицинской экспертизы». Ниже — имя: Соколова Валерия (Лера). И причина смерти: «Черепно-мозговая травма, полученная в результате удара о твёрдую поверхность. Время смерти: ориентировочно 01:00 – 03:00, дата, совпадающая с днём их последней ссоры». И важная пометка: «Следов борьбы, повреждений, характерных для ДТП, не обнаружено».
Следующий лист был выпиской из другой, уже психоневрологической клиники. На бланке. Имя пациента: Волков Андрей. Диагноз: «Диссоциативная фуга на фоне острой реакции на стресс. Выборочная амнезия травматического события». Даты госпитализации — через неделю после даты смерти Леры. В графе «Анамнез со слов пациента» было кратко: «Утверждает, что супруга ушла из дома после ссоры. Местонахождение неизвестно. Проявляет признаки навязчивых поисков и отрицания».
Третий лист — распечатка каких-то лабораторных данных, химический анализ. Я не успела вникнуть, но увидела выделенную строку: «В образцах с места (ковёр, гостиная) обнаружены следы…» Дальше он закрыл листы ладонью.
«Это ложь, — тихо сказал он, но в его голосе не было убеждённости. Была мольба. — Она… она всё подстроила. Она и её сестра. Они хотят свести меня с ума. Посадить…»
«Андрей, — осторожно перебила я, опускаясь рядом с ним на корточки, но сохраняя дистанцию. — Посмотри на даты. Ты был в клинике. Ты не помнишь ту ночь? Совсем?»
Он поднял на меня глаза. В них плескался настоящий, животный страх.
«Я помню ссору. Я… я кричал. Она плакала. Я сказал, чтобы она убиралась. Она… она пошла к выходу. А потом… потом туман. Я помню, как утром просыпаюсь один. Её нет. Её вещи на месте. Я думал… я думал, она ушла в чём была».
«А кровь? На ковре? Следы?» — спросила я, кивая на бумаги.
Он зажмурился, будто от боли. «Уборка… Я нанял уборщицу на следующий день. Всё было чисто. Я думал…» Он замолчал, вдруг резко встал, отшатнувшись от меня, будто я была заразной. «Нет! Это невозможно! Я бы помнил! Я бы… я бы не смог!»
Он говорил это не мне. Он убеждал себя. И в этот момент я наконец всё поняла. Он не был холодным убийцей, строящим коварные планы. Он был несчастным, больным человеком, чья психика, не выдержав содеянного (или того, что он считал содеянным), стёрла самый страшный фрагмент памяти и заменила его спасительной легендой о сбежавшей жене. Его одержимость, его поиски — это была не охота. Это была попытка доказать себе, что его реальность — правда. Что Лера жива. Потому что альтернатива была невыносима.
«Он не помнит, — сказала тогда Катя. — Он искренне верит, что она сбежала».
И теперь, когда правда материализовалась в виде справок на его ладони, его тщательно выстроенный мир дал трещину. И из трещины этой на него смотрело нечто настолько чудовищное, что его рассудок снова готов был отступить.
«Она умерла дома, Андрей, — очень тихо сказала я. — Не в ДТП. Дома. Возможно, это был несчастный случай. Ты её толкнул, она поскользнулась, упала… Ты не хотел. Но это случилось. А потом… твой мозг всё стёр, чтобы ты мог жить дальше».
«Молчи!» - он прошипел, и в его глазах мелькнула знакомая опасность. Но теперь это была не холодная угроза, а паническая агрессия загнанного зверя. «Ты в сговоре с ними! Ты подбросила эти бумаги! Где Лера?! Где она на самом деле?!»
Он сделал шаг ко мне, сжимая в руке смятые листы. Его дыхание стало прерывистым. Я отползла назад, к самому краю пирса.
«Её нет, Андрей. Её нет уже год. Катя просто пыталась защитить тебя от правды. И себя - от тебя. Она боялась, что если ты вспомнишь… или если узнаешь… ты… ты не справишься. Или сделаешь что-то с ней».
Он замер, переваривая это. Его взгляд упал на смятые в его кулаке документы, потом снова на меня.
«И что теперь? — спросил он глухо. — Ты отнесёшь это в полицию? Станешь героиней? Разрушишь мою жизнь окончательно?»
«Я не хочу разрушать чью-либо жизнь! — выкрикнула я. — Я просто хочу, чтобы ты ОСТАВИЛ МЕНЯ В ПОКОЕ! Я случайно нашла телефон! Я ничего не знала!»
Он смотрел на меня, и в его взгляде шла борьба. Между паникой, яростью и тем самым ужасающим прозрением. Вдруг он бессильно опустил руку с бумагами.
«Всё это время… — пробормотал он. — Всё это время я искал призрак. И писал… призраку». Он посмотрел на меня с новым, жутким интересом. «А ты… ты была чем? Эхом? Зеркалом?»
Я не ответила. Я медленно поднялась, готовая в любой момент броситься бежать по шаткому пирсу.
«Конверт… она сказала, что, если ты увидишь эти бумаги… ты убьёшь меня», — сказала я, больше не таясь.
Он хрипло рассмеялся. Звук был леденящим.
«Убить? Я? Опять? — он покачал головой. — Нет. Я не убью тебя. Ты теперь… свидетель. Единственный, кроме Кати, кто знает. Кто видел это. Значит, ты часть этого кошмара. Навсегда».
Он произнёс это не как угрозу, а как приговор. Констатацию факта.
«Забери свои деньги. Забери телефон. Забери эти бумаги. И отпусти меня, — взмолилась я. — Я исчезну. Я всё забуду».
«Забудешь? — он усмехнулся. — Так не бывает. И я… я не могу тебя отпустить. Потому что ты теперь знаешь. А то, что ты знаешь… это может разрушить меня. По-настоящему. Значит, я должен за тобой следить. Всегда».
Лёд сковал мне душу. Он не угрожал физической расправой. Он говорил о вечном тюремщике. О том, что я навсегда останусь под его колпаком. Как Лера при жизни. Как её призрак после смерти.
«Нет, — просто сказала я. — Нет».
И прежде, чем он успел отреагировать, я развернулась и побежала. Не по пирсу к берегу, где он стоял, а в другую сторону — к самому концу пирса, к той его части, которая уже обрушилась в воду. Я прыгнула с прогнивших досок в ледяную, чёрную воду, успев перед этим изо всех сил швырнуть свой личный телефон далеко в сторону, в темноту.
Холод обжёг кожу, как огонь. Я погрузилась в тишину и мрак, оттолкнулась от склизкого бетонного основания пирса и поплыла под водой вдоль берега, туда, где знала, что есть заросли камышей и старая, полузатопленная лодка.
Я слышала сверху его голос, зовущий меня. Сначала спокойный, потом всё более яростный. Но я не отзывалась. Я выбралась на берег в сотне метрах от пирса, дрожащая, промокшая насквозь, но свободная. Без телефона. Без денег. Без дома, куда можно было безопасно вернуться.
Но с правдой в голове. Правдой, которая была опаснее любого пистолета. Потому что теперь он знал, что я её знаю. И будет искать. Не призрак жены. А живую девушку, которая может рассказать историю о том, как один человек, сам того не помня, убил любовь всей своей жизни. И как другой, случайно нашедший чужой телефон, едва не стал следующей жертвой этого беспамятства.
Я бежала через пустырь, кутаясь в мокрое пальто, и понимала, что игра не закончилась. Она только перешла на новый, смертельно опасный уровень. Теперь я была не пешкой. Я была свидетелем. А свидетелей, как известно, либо запугивают, либо заставляют молчать. Навсегда.