— Значит, у них всё ещё не получается. Ну, я Светке Ковалёвой говорила, что они, поди, совсем не стараются…
Я замерла с чашкой в руке. Вода из крана продолжала течь, но я уже не слышала её шума. Только голос свекрови из гостиной, где она разговаривала по телефону с подругой.
— А я им витамины советовала! И к врачу сходить. Но молодые-то нынче упрямые, ничего слушать не хотят.
Чашка выскользнула из рук и разбилась о мойку. Осколки веером разлетелись по столешнице.
— Что там? — крикнула Галина Фёдоровна. — Всё в порядке?
— Да, — ответила я, глядя на осколки. — Просто чашка разбилась.
Но в тот момент разбилось что-то гораздо большее. Что-то, что я пыталась склеить последние два года совместной жизни под одной крышей.
Началось всё безобидно. Почти мило, если честно.
Когда Артём предложил переехать к его матери — временно, пока не накопим на своё жильё — я восприняла это как разумное решение. Ипотека висела тяжким грузом, а съёмная квартира съедала половину наших доходов.
— Всего на год, ну максимум на полтора, — убеждал меня муж. — Мама будет рада, она там одна совсем после смеpти папы. И нам поможет: готовить, убирать. А мы накопим на первоначальный взнос побольше.
Галина Фёдоровна действительно встретила нас с распростёртыми объятиями. Приготовила пирог, расставила цветы в комнате, которую отвела нам, купила новое постельное бельё.
— Вот и хорошо, что вместе будем! — сияла она. — А то я здесь одна маюсь, не с кем слова перемолвить.
Первый месяц я даже радовалась. После работы не нужно было готовить ужин — свекровь уже накрывала на стол. Бельё стиралось и гладилось словно само собой. В холодильнике всегда было что-то вкусное.
— Какая у Артёма хозяйственная мама! — восхищалась моя коллега Ирка. — Тебе повезло.
Я кивала и действительно так думала. До тех пор, пока не начала замечать детали.
Галина Фёдоровна почему-то всегда оказывалась рядом, когда мы с Артёмом разговаривали. Заходила в комнату без стука — "ой, я думала, вы уже спите". Задавала вопросы с такой доброжелательной интонацией, что отказаться отвечать казалось грубостью.
— Вы когда детишек планируете? — спросила она как-то за завтраком.
Артём подавился кофе.
— Мам, рано ещё.
— Да какое рано! Вам уже по двадцать восемь. Я в ваши годы Артёма родила.
— Мы обсудим это между собой, — сказала я максимально вежливо.
— Ну конечно, конечно, — закивала свекровь. — Я просто к слову.
Но это было не "к слову". Через неделю она снова завела этот разговор. А потом ещё раз. И ещё.
Однажды я вернулась с работы раньше обычного. В прихожей услышала голос Галины Фёдоровны — она говорила по телефону.
— Нет, Зинка, всё без толку. Уже год прошёл, а она даже не беpеменеет. Я им намекаю, намекаю — бестолку.
Я застыла, снимая туфли.
— Может, она больная какая? К врачам-то ходила? Я у Артёма спрашивала — он отмахивается. Говорит, ещё не время. А когда время-то придёт? Мне внуков хочется, пока я ещё молодая, могу с ними нянчиться.
У меня похолодело внутри.
— Или, может, специально не хотят? Молодёжь теперь такая эгоистичная пошла. Только о себе думают.
Я громко хлопнула дверью.
— А, Вероника, это ты? — вышла из кухни свекровь с невозмутимым лицом. — Рано сегодня.
— Да, отпустили пораньше, — ответила я, глядя ей прямо в глаза.
Она не смутилась. Даже бровью не повела.
Вечером я попыталась поговорить с Артёмом.
— Твоя мама обсуждает по телефону наши личные дела.
— Она просто волнуется, — пожал плечами муж. — Ну хочет внуков, нормально же.
— Ненормально рассказывать подругам, что у нас "ничего не получается".
— Ты преувеличиваешь.
— Я слышала своими ушами!
— Ника, ну она пожилой человек. У неё своё поколение, свои представления. Не принимай близко к сердцу.
Я посмотрела на мужа — на его усталое лицо, на то, как он отворачивается к стене. И промолчала. Потому что поняла: он не на моей стороне. Он на стороне спокойствия.
Дальше было хуже.
Галина Фёдоровна начала давать мне советы. Постоянно. По любому поводу.
— Вероничка, ты бы суп не солила так сильно. Артём у нас к пресному привык.
— Вероничка, эту кофточку лучше не надевай, она полнит.
— Вероничка, может, ты к врачу сходишь? Я тебе координаты хорошего гинекoлога дам. Подруга моя там лечилась, так детей теперь куча!
Я улыбалась сквозь зубы и продолжала жить. Копить деньги на съём. Считать дни до освобождения.
Но потом случилось то, после чего терпеть стало невозможно.
Мы с Артёмом поругались. Серьёзно поругались — из-за его нежелания искать дополнительный заработок, хотя он сам обещал, что будет.
— Тебе легко говорить! — кричал он. — Я и так пашу по двенадцать часов в сутки!
— А я что, отдыхаю? — кричала я в ответ. — Я тоже работаю, плюс готовлю, плюс убираю!
— Готовит и убирает в основном мама!
— Твоя драгоценная мама лезет в нашу жизнь на каждом шагу!
Дверь распахнулась. На пороге стояла Галина Фёдоровна.
— Что здесь происходит?
— Ничего, мам, — устало сказал Артём. — Просто поговорили.
— Я слышала, как вы кричите! Вероника, как ты смеешь так разговаривать с моим сыном?
Я почувствовала, что сейчас взорвусь.
— Галина Фёдоровна, это наш разговор.
— Наш! Под моей крышей, значит, и моё дело!
На следующий день на работе мне позвонила мама.
— Вероника, что у вас там происходит? Мне Галина Фёдоровна звонила, говорит, что ты Артёма обижаешь.
У меня потемнело в глазах.
— Она что, правда тебе звонила?
— Ну да. Говорит, ты скандалы закатываешь, его упрекаешь в том, что он мало зарабатывает. И вообще, может, вам к психолoгу сходить, она знает хорошего…
— Мам, — тихо сказала я. — Мне нужно повесить трубку.
Я вышла в туалет и расплакалась. Не от обиды даже — от бессилия. От понимания, что границ нет вообще. Что свекровь будет лезть везде, обсуждать с посторонними наши проблемы, выставлять меня виноватой.
Вечером я собрала вещи.
— Что ты делаешь? — Артём стоял в дверях с круглыми глазами.
— Съезжаю.
— Куда?
— К подруге. На время. Мне нужно подумать.
— Из-за мамы?
Я застегнула молнию на сумке и посмотрела на него.
— Из-за того, что твоя мама обсудила с моей матерью наш вчерашний скандал. Из-за того, что она рассказывает направо и налево про наши попытки завести ребёнка, хотя мы их пока даже не предпринимали. Из-за того, что ты не видишь в этом проблемы.
— Она просто беспокоится…
— Артём, — я подошла ближе, — она нарушает мои границы. Постоянно. И ты ей позволяешь. Я больше не могу.
— Так что теперь, нам разводиться?
— Не знаю, — честно ответила я. — Но жить здесь я больше не буду.
Галина Фёдоровна попыталась остановить меня в прихожей.
— Вероничка, что же ты! Из-за пустяков! Я же не со зла! Я хотела помочь!
— Галина Фёдоровна, — я впервые за два года посмотрела на неё без привычной вежливой маски. — То, что происходит в спальне вашего сына — не ваше дело. Наши с ним ссоры — не ваше дело. Моё здоровье и походы к врачам — не ваше дело. Больше мы с вами общаться не будем.
— Да как ты смеешь! Я тебе мать!
— Нет, — сказала я, открывая дверь. — Вы мать Артёма. А мне вы никто.
Прошло три месяца.
Я живу на съёмной квартире. Маленькой, но своей. Где никто не входит без стука и не обсуждает мою жизнь с посторонними.
Артём приходит иногда. Мы разговариваем. Спокойно, без криков. Он извинялся. Обещал поговорить с матерью, объяснить про границы.
— Она не понимает, что сделала не так, — говорил он. — Для неё это нормально.
— Для меня нет, — отвечала я. — И пока ты не научишься защищать наше личное пространство, я не вернусь.
Он кивал. Обещал. Уходил.
Вчера Артём пришёл с известием: он снял квартиру. Нам. Вдвоём.
— Я понял, — сказал он. — Понял, почему ты ушла. И... мама тоже, кажется, поняла. Она просила передать, что больше не будет вмешиваться.
— Артём, — я посмотрела ему в глаза. — Я не вернусь к общению с твоей матерью. Совсем. Это моя граница.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Я просто хочу, чтобы мы были вместе. Мы с тобой. Без вмешательства.
Я не знаю, получится ли. Не знаю, хватит ли у Артёма силы воли держать границу между нами и его матерью. Не знаю, смогу ли я снова довериться.