— Как ты мог потратить деньги, отложенные на мою операцию по коррекции зрения, на покупку огромной плазмы, чтобы смотреть футбол с пацанами? Сережа, ты решил, что мне очки идут, а тебе нужнее телевизор на полстены? — орала девушка, увидев коробку в прихожей, пока парень пытался повесить экран на стену.
Сергей даже не обернулся. Он стоял на табуретке, балансируя на одной ноге, и с остервенением вкручивал дюбель в бетонную перегородку. Звук дрели на секунду заглушил возмущение Ани, но как только визг инструмента стих, в квартире повис запах горячей пыли и дешёвого пластика. Огромная картонная коробка с глянцевым изображением футболиста и кричащей надписью «8K Ultra HD» перегородила почти весь коридор, заставляя Аню вжиматься в вешалку с куртками. Пенопластовая крошка, похожая на липкий снег, была разбросана по всему ламинату, цепляясь к подошвам её ботинок.
— Ань, не начинай, а? — буркнул Сергей, вытирая лоб предплечьем. На его футболке расплывалось темное пятно пота. — Подай лучше уровень, он там, на тумбочке. Криво повешу — потом сам же ныть будешь, что картинка завалена.
Аня не сдвинулась с места. Она смотрела на этот черный прямоугольник, лежащий пока на диване, как на вражеский тотем. Полтора года. Полтора года она откладывала с каждой зарплаты, отказывала себе в нормальном отпуске, ходила в старом пуховике, чтобы наконец-то увидеть мир не через толстые стекла, натирающие переносицу до синяков. Деньги лежали в старой коробке из-под зимних сапог, на самой верхней полке шкафа, куда Сергей никогда не заглядывал, потому что ленился даже носки свои убрать, не то что лезть на антресоли.
Она сбросила сумку прямо на грязный пол и рванула в спальню. Шкаф был распахнут. Коробка валялась на кровати, крышка была откинута в сторону. Внутри — пустота. Только силикагель в маленьком пакетике, который она забыла выкинуть.
Вернувшись в зал, она увидела, что Сергей уже слез с табуретки и любовно протирает экран специальной тряпочкой, которую, видимо, купил на сдачу.
— Там было сто восемьдесят тысяч, Сережа, — сказала она тихо, но в этом тоне было больше угрозы, чем в предыдущем крике. — Сто восемьдесят тысяч. Это мои глаза. Ты понимаешь? Не твои, мои.
— Ну, допустим, не сто восемьдесят, а сто семьдесят пять, потому что кронштейн тоже денег стоит, и доставка не бесплатная, — Сергей наконец соизволил посмотреть на неё. В его взгляде не было вины. Там читалось искреннее недоумение пополам с раздражением человека, которого отвлекают от важного дела. — И вообще, чего ты завелась? Деньги — это бумага. Сегодня есть, завтра инфляция сожрала. А техника — это вложение. Ты посмотри на матрицу! Это же органические светодиоды, черный цвет — реально черный, а не серый, как на нашем старом мониторе.
— Вложение? — Аня поправила очки, которые снова сползли на кончик носа. Оправа была тяжелой, пластик давил на виски, вызывая привычную тупую головную боль к концу рабочего дня. — Ты называешь вложением телевизор, который через год устареет? Я ходить нормально не могу, я людей на улице не узнаю, пока они в упор не подойдут!
— Да нормально ты видишь! — отмахнулся он, снова взбираясь на табуретку и примеряясь к отверстиям. — Линзы надела и пошла. Вон, полстраны в линзах ходит и не жужжит. А операция эта — риск. Лазером в глаз? Ты с ума сошла? А если рука у врача дрогнет? Я, между прочим, о тебе забочусь. Останешься слепой — кто за тобой ухаживать будет? Я. А так — очки надела, вид умный, строгий. Тебе даже идет.
Он говорил это с такой уверенностью, будто действительно верил в свою правоту. Аня почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от обиды, нет. От омерзения. Сергей сейчас выглядел как ребенок, который украл у мамы деньги на конфеты и теперь доказывает, что конфеты полезны для мозга. Только этому «ребенку» было двадцать восемь лет, и он только что лишил её возможности жить полноценной жизнью ради того, чтобы смотреть, как двадцать два миллионера пинают мяч по траве в высоком разрешении.
— Ты не о моем здоровье беспокоишься, — процедила она. — Ты просто захотел новую игрушку. Скоро чемпионат, да? Пацаны придут? Пиво, чипсы, «Спартак-чемпион»?
— И это тоже! — Сергей резко повернулся, чуть не выронив отвертку. — А что, я не имею права расслабиться? Я работаю, между прочим. Прихожу домой — хочу упасть на диван и кайфовать. А не щуриться в ноутбук. Ты эгоистка, Ань. Только о себе думаешь. «Мои глаза, мои глаза». А то, что мы живем как в пещере без нормальной техники, тебя не волнует? У всех уже давно панели висят, у Лехи вообще проектор. А я как лох.
Аня смотрела на него и видела, как его лицо слегка расплывается, теряет четкость контуров. Это не были слезы. Это просто усталость глазных мышц. Она сняла очки и потерла переносицу. Теперь Сергей превратился в мутное пятно в яркой футболке. Пятно, которое украло у неё мечту.
— Значит, я эгоистка? — переспросила она, надевая очки обратно. Мир снова обрел резкость, и эта резкость ей не понравилась. Она увидела крошки от бутерброда на журнальном столике, грязный носок, выглядывающий из-под дивана, и самодовольное лицо мужа. — Я полгода не покупала себе ничего, кроме еды и проезда. Я ходила в рваных колготках под джинсами, чтобы сэкономить лишнюю сотню. А ты просто взял и... купил телевизор.
— Не просто телевизор, а центр домашних развлечений! — пафосно поправил он, проверяя на прочность крепление. — И вообще, деньги были в общем доступе. Лежали в шкафу. Значит, семейный бюджет. А семейный бюджет тратит тот, кто принимает стратегические решения. Я решил, что нам сейчас нужнее обновить гостиную. А операцию твою сделаем... ну, через годик. Накопишь еще. Ты же у нас экономная, умеешь.
Он спрыгнул с табуретки, пол под его весом скрипнул. Сергей подошел к огромной панели, лежащей на диване, и с кряхтением поднял её.
— А ну-ка, подь сюды, — скомандовал он. — Помоги насадить на крючки. Одному неудобно, размах рук не тот. Давай, берись за тот край. Только за экран пальцами не лапай, следы останутся!
Аня стояла неподвижно. Ситуация была настолько абсурдной, что казалась сном. Он только что обокрал её, растоптал её планы, унизил её потребность в здоровье, а теперь требовал, чтобы она помогла ему водрузить этот памятник его эгоизму на стену.
— Я не буду тебе помогать, — твердо сказала она.
— Будешь, — спокойно ответил Сергей, даже не глядя на неё, полностью сосредоточившись на том, чтобы попасть пазами в крепления. — Иначе я его сейчас уроню. А если я его уроню, то сто семьдесят пять тысяч реально улетят в трубу. И тогда точно никакой операции не будет еще лет пять. Так что давай, подставляй руки. Живо!
Аня посмотрела на его напряженную спину, на дрожащие от напряжения руки, удерживающие тяжелый вес. Если он сейчас разожмет пальцы, панель рухнет. И тогда денег не будет ни в каком виде — ни в бумажном, ни в электронном. Она сделала шаг вперед, чувствуя, как внутри неё что-то сжимается в тугую пружину. Она подошла к краю телевизора.
— За низ бери, за рамку! — рявкнул Сергей, покраснев от натуги. — И вверх толкай!
Аня взялась за холодный пластик. Он был гладким, скользким. Вес оказался внушительным. Она надавила вверх, помогая мужу зафиксировать его дорогостоящую прихоть. Щелчок металла о металл прозвучал как выстрел. Телевизор повис на стене, закрыв собой старые обои с цветочным узором. Черный, огромный, подавляющий. Он смотрелся здесь инородным телом, космическим кораблем, приземлившимся посреди хрущевки.
— Во! — выдохнул Сергей, отступая на шаг и любуясь делом своих рук. — Красота же! Ну скажи, красота? Сейчас включим, проверим битые пиксели. Шнур подай, он там, в коробке остался.
Аня посмотрела на пустую коробку, потом на Сергея, который уже искал пульт. Он даже не думал извиняться. Для него проблема была решена. Деньги потрачены, вещь куплена, теперь нужно пользоваться. А её зрение... ну, это же не смертельно.
— Шнур, Ань! Ты оглохла? — поторопил он, щелкая кнопками на пульте, хотя телевизор еще не был включен в сеть.
Она медленно наклонилась к коробке. Пальцы нащупали толстый черный кабель. Она выпрямилась и протянула его мужу. Тот выхватил провод, даже не коснувшись её руки.
— Сейчас заживем, — пробормотал он, ползая на коленях в поисках розетки. — Увидишь картинку — сама спасибо скажешь. Это тебе не твои очки, тут реальность покруче будет.
Сергей возился с розеткой, неестественно выгнув руку за огромную черную панель. Пространства между стеной и задней крышкой телевизора почти не оставалось, и он, сопя от усердия, пытался вслепую воткнуть вилку в гнездо удлинителя.
— Да что за… — шипел он, царапая костяшки пальцев о шершавый бетон. — Ань, посвети телефоном! Ни черта не видно, тень падает.
Аня стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Её взгляд скользил по комнате, которая вдруг стала чужой. Старый потертый ковер, выцветшие шторы, стопка неглаженого белья на кресле — всё это теперь казалось декорациями к пьесе абсурда, центром которой был этот глянцевый монстр на стене.
— Я не буду светить, Сережа, — ровно произнесла она. — У тебя отличное зрение. Единица, кажется? Вот и пользуйся. А я, как ты выразился, в очках и так умная.
— Ой, ну хватит уже бубнить, — он наконец попал в паз, и красный огонек индикатора на нижней панели телевизора хищно мигнул. — Сделала из мухи слона. Подумаешь, очки. Вон, Собчак в очках ходит, Малахов. Это стиль, понимаешь? Имидж. А ты зациклилась на своих диоптриях, как бабка старая. «Не вижу, не вижу». Всё ты видишь, когда тебе надо. Вон, пыль на полке замечаешь быстрее меня.
Сергей выбрался из-за телевизора, отряхнул колени треников и схватил пульт. Он был тяжелым, с кучей кнопок, и Сергей держал его как скипетр власти.
— Сейчас настроим, — бормотал он, нажимая на кнопку включения. — Главное, чтобы Wi-Fi потянул. Тут же 4K поток, это тебе не хухры-мухры. Если роутер слабый, придется новый брать.
— Новый роутер? — переспросила Аня, чувствуя, как внутри нарастает холодная вибрация. — А на него ты где деньги возьмешь? Из заначки на мои зубы? Или, может, продадим что-нибудь? Мой ноутбук, например? Мне же он не нужен, я всё равно в экран щурись.
Сергей замер, не поворачивая головы. На экране появилась заставка загрузки — яркие, сочные цвета, переливающиеся волны, которые в полумраке комнаты выглядели ослепительно.
— Не язви, — бросил он, не отрываясь от настройки языка меню. — Ты всё сводишь к деньгам. Какая ты меркантильная стала, Анька. Я в дом вещь купил. Для нас. Чтобы мы вечерами сидели, кино смотрели в качестве. Как люди. А ты? «Мои зубы, мои глаза». Сплошной эгоизм. Ты когда последний раз о моем комфорте думала? Я на работе горбачусь, менеджер среднего звена, нервы мотаю с клиентами. Прихожу домой — хочу расслабиться. А у нас что? Ноутбук с пятнадцатидюймовым экраном? Смешно же. Пацаны засмеют.
— Ах, пацаны, — кивнула Аня. — Толик и Вадик? Главные эксперты по качеству жизни. Конечно. Их мнение важнее того, что у твоей жены к вечеру голова раскалывается от напряжения глазного нерва. Важнее того, что я машину водить боюсь в сумерках.
— Ну так не води! — рявкнул Сергей, наконец оборачиваясь. Лицо его было подсвечено синим светом экрана, делая черты резкими и злыми. — Я тебя вожу, когда надо. На работу, с работы. Чего тебе не хватает? Принцесса нашлась. Операцию ей подавай. Ты хоть читала про побочки? Синдром сухого глаза, гало-эффекты... Я тебя спасаю, можно сказать, а ты не ценишь.
Он вернулся к экрану, где теперь требовалось ввести пароль от домашней сети. Пальцы его быстро бегали по стрелкам на пульте.
— Вводи пароль, — сказала Аня. — Восемь, восемь, ноль, ноль, пять, пять, три, пять, три, пять.
— Знаю без тебя, — огрызнулся он. — Так, коннект есть. Сейчас, погоди... Ого! Ты посмотри на этот черный! Видишь глубину? Это HDR работает.
Аня смотрела. Картинка действительно была идеальной. На экране крутилось демо-видео: замедленная съемка капли воды, падающей на лепесток экзотического цветка. Каждая прожилка, каждый блик были видны с пугающей четкостью. Это было издевательством. Техника видела этот мир лучше, чем она. Техника стоила дороже, чем её здоровье.
— Красиво, — сухо констатировала она. — Очень четко. Наверное, футбольный мяч будет видно великолепно. Каждую травинку на поле.
— Вот! — Сергей просиял, приняв её слова за капитуляцию. — Я же говорил! Ты просто сразу в штыки всё воспринимаешь. В субботу матч, наши играют. Леха придет, пива возьмем. Представь: мы сидим, картинка — во! Звук тут тоже, кстати, Dolby Atmos, динамики встроенные, но качают нормально. Не то что пищалки на компе.
Он плюхнулся на диван, раскинув руки по спинке, занимая собой почти всё пространство. Теперь он был царем горы. Властелином пульта и повелителем пикселей.
— А ты, Ань, приготовь нам крылышек, а? — голос его стал мягче, покровительственнее. — С медовым соусом, как ты умеешь. Обмоем покупку. Это же событие. Вложения в быт — это фундамент семьи.
Аня стояла неподвижно. Фундамент семьи. Он назвал фундаментом кусок пластика, купленный на украденные у неё деньги. И теперь он, сидя на этом фундаменте, заказывал ей крылышки.
— Крылышек не будет, — сказала она, глядя на экран, где теперь сменялись пейзажи гор.
— Да ладно тебе дуться, — махнул рукой Сергей, переключая режим изображения на «Спорт». — Проехали уже. Деньги — дело наживное. Заработаем. Я премию получу в квартале... может быть. Отложим тебе заново. Годик потерпишь, не развалишься. Зато у нас дома теперь кинотеатр.
— Годик потерпишь, — эхом повторила она.
— Ну да. Куда спешить? Ты же не слепнешь прогрессивно. Врач сказал — стабильная миопия. Так что не нагнетай. Иди лучше посмотри, как цвета настроить. Тебе потеплее сделать или похолоднее?
Его спокойствие было бронебойным. Он искренне не считал свой поступок предательством. Для него это была просто смена приоритетов в бюджете. Он решил, он сделал. А её мнение было где-то на уровне выбора цвета салфеток на кухню.
Аня подошла к журнальному столику. Там, среди отверток и обрезков изоленты, лежал тяжелый разводной ключ, который Сергей использовал, чтобы затянуть болты на кронштейне. Стальной, увесистый, холодный на ощупь инструмент. Рядом валялась инструкция и гарантийный талон. «Срок службы — 7 лет», — гласила надпись мелким шрифтом. Семь лет он планировал смотреть в этот экран, пока она будет менять линзы и щуриться на ценники в магазине.
— Сереж, — позвала она тихо.
— А? — он не отрывался от экрана, копаясь в настройках яркости. — Что там?
— А ты не боишься, что эта матрица... хрупкая? — спросила она, проводя пальцем по металлической рукоятке ключа.
— Да брось, там защитное стекло, — хмыкнул он, не оборачиваясь. — Конечно, молотком бить не стоит, но так — надежная вещь. Я отзывы читал. Корейская сборка, не Китай подвальный. Ты садись, чего стоишь над душой? В ногах правды нет.
Он похлопал ладонью по дивану рядом с собой.
— Садись, заценим ютубчик в 4K. Там ролики про природу — закачаешься. Реально, как в окно смотришь. Даже лучше, чем в окно, учитывая наш вид на помойку.
Аня взяла разводной ключ в руку. Он приятно оттянул запястье. Её пальцы побелели, сжимая холодный металл. В голове вдруг стало ясно и пусто. Исчезла обида, исчезло раздражение. Осталась только холодная, кристально чистая логика. Если проблема в телевизоре, значит, телевизора быть не должно. Нет объекта — нет спора. Нет искушения. Нет символа его наплевательского отношения.
— Лучше, чем в окно... — прошептала она, делая шаг к сияющему экрану. — Действительно. Зачем нам реальность, если есть такая красивая картинка?
Сергей наконец что-то почувствовал. То ли изменение в её голосе, то ли тень, упавшую на его драгоценный экран. Он начал поворачивать голову, но было уже поздно. Механизм был запущен. Аня подняла руку.
Экран заливал комнату стерильным, неестественно ярким светом. На демо-ролике сменялись норвежские фьорды, изумрудные джунгли и ночные мегаполисы. Каждая деталь была настолько резкой, что резала глаз, привыкший к мягкому расфокусу близорукости. Сергей сидел на диване, откинувшись назад, словно пилот космического корабля, и с блаженной улыбкой впитывал в себя эти гигабайты цветовой информации. Он был абсолютно счастлив. В его мире, ограниченном диагональю в шестьдесят пять дюймов, всё было идеально: черный был черным, контраст — бесконечным, а проблемы жены — несущественными помехами на периферии зрения.
— Смотри, Ань, ну смотри же! — он ткнул пальцем в сторону пульта, переключая сцену на замедленную съемку бегущего гепарда. — Видишь, как шерсть играет? Каждая волосинка отдельно! Вот это я понимаю — технологии. А ты всё со своими линзами носишься. Знаешь, я тут подумал... Может, оно и к лучшему, что мы деньги потратили.
Аня стояла сбоку, в тени, сжимая разводной ключ так сильно, что пальцы начали неметь. Металл нагревался от тепла её ладони, становясь продолжением руки. Она молчала, ожидая, что еще скажет этот чужой человек, которого она по ошибке считала самым близким.
— К лучшему? — переспросила она бесцветным голосом.
— Ну да, — Сергей, не отрываясь от экрана, почесал живот. — Ты же сама подумай. Операция — это страшно. А вдруг что не так? А тут — гарантированный кайф. И потом, давай честно, тебе очки даже идут. Придают такой... интеллигентный вид. Скрывают мешки под глазами, если не выспалась. А теперь, с таким телеком, тебе и щуриться не придется. Будешь сидеть, смотреть кино в качестве, и глаза отдыхают. Ну вот, теперь хоть на людей будешь похожа на фоне нормальной техники, а не кротом слепым по углам жаться.
Эта фраза повисла в воздухе, звенящая и отчетливая. «На людей похожа». «Кротом слепым».
Внутри Ани что-то щелкнуло. Не было вспышки ярости, не было красной пелены, о которой пишут в дешевых романах. Наоборот, наступила ледяная ясность. Все сомнения, вся любовь, все годы совместной жизни, попытки понять и простить — всё это сжалось в одну маленькую, горячую точку и погасло. Осталась только цель. И препятствие.
Сергей продолжал щелкать пультом, выбирая режим звучания.
— Сейчас басы проверим, тут сабвуфер встроенный, говорят, качает... — бормотал он.
Аня сделала шаг вперед. Тяжелый разводной ключ в её руке описал короткую дугу. Она не замахивалась театрально, из-за головы. Это было скупое, выверенное движение, полное холодной решимости. Она просто подняла инструмент и с силой опустила его туда, где на экране сияло заходящее солнце.
Удар был глухим и страшным.
Звук лопающейся многослойной матрицы был похож на хруст ломающейся кости, смешанный с треском разрываемой плотной ткани. Разводной ключ вошел в центр экрана, прямо в морду гепарда, и остался там, застряв в месиве из пластика, стекла и жидких кристаллов.
— Ты чё?! — Сергей дернулся, но не успел встать. Он замер в неестественной позе, с открытым ртом, глядя на то, как его мечта умирает в прямом эфире.
Экран не погас сразу. Он взорвался психоделической агонией. От места удара, где торчала рукоятка ключа, во все стороны мгновенно разбежалась густая паутина трещин. Идеальная картинка 4K рассыпалась на миллионы цветных осколков. Вертикальные и горизонтальные полосы — зеленые, фиолетовые, кислотно-розовые — прорезали изображение, дергаясь в предсмертных конвульсиях. Гепард превратился в нагромождение глючных геометрических фигур.
— Ты... ты что наделала? — прошептал Сергей. Его голос сорвался на фальцет. Он смотрел не на Аню, он смотрел на ключ, торчащий из телевизора, как топор дровосека из пня.
Аня разжала пальцы. Ключ, потеряв поддержку, медленно накренился и с грохотом упал на тумбочку под телевизором, увлекая за собой осколки защитного стекла.
— Матрица, — спокойно произнесла Аня, глядя на хаос разноцветных полос. — Органические светодиоды. Черный цвет — реально черный. Ты прав, Сережа. Теперь я вижу. Я всё очень хорошо вижу.
Телевизор издал странный жужжащий звук, внутри него что-то коротнуло, запахло горелой проводкой. Яркие полосы мигнули последний раз и начали медленно угасать, оставляя после себя темный, мертвый прямоугольник с уродливой вмятиной посередине.
Сергей медленно поднялся с дивана. Его лицо было белым, как мел. Руки тряслись. Он сделал шаг к экрану, протянул руку, словно хотел погладить раненого зверя, но отдернул её, боясь порезаться.
— Сто семьдесят пять тысяч... — прохрипел он, хватаясь за голову. — Ты больная? Ты сумасшедшая? Это же... это же деньги! Это же вещь! Ты понимаешь, что ты натворила?! Это же не ваза, дура! Это техника!
Он повернулся к ней, и в его глазах Аня увидела настоящий ужас. Не страх за отношения, не раскаяние, а животный ужас перед материальной потерей. Он смотрел на неё как на убийцу.
— Ты специально... — он пятился от неё, натыкаясь на журнальный столик. — Ты разбила его специально! Из зависти! Потому что тебе жалко, что я порадуюсь! Потому что ты эгоистка, тварь!
Аня стояла абсолютно спокойно. Ей больше не нужны были очки, чтобы видеть суть происходящего. Вся эта сцена, этот орущий мужчина, этот разбитый кусок пластика — всё было настолько четким, что не требовало никакой коррекции.
— Я просто переключила канал, Сережа, — сказала она, чувствуя невероятную легкость в теле. — На тот, который показывает правду. Посмотри внимательно. Видишь трещины? Вот так выглядит наша жизнь. Красивая картинка сгорела. Осталась только грязь и битые пиксели.
Сергей схватился за волосы и начал ходить кругами по комнате, пиная разбросанный пенопласт.
— Кредит... я же еще пятьдесят тысяч с кредитки добавил, чтобы диагональ больше взять! — выл он, не стесняясь в выражениях. — Я же тебе сюрприз хотел... А ты! Психопатка! Я тебя к психиатру сдам! Ты опасна для общества!
Он подбежал к телевизору и попытался пальцем соединить края трещины, словно надеялся, что они срастутся. Кристаллы под его пальцем потекли чернильным пятном, окончательно убивая надежду на ремонт.
— Не чинится, — констатировала Аня. — Замена матрицы стоит как новый телевизор. А денег у нас нет. Ты их потратил. А я их... аннулировала.
Она повернулась и пошла к выходу из комнаты. Ей нужно было собрать вещи. Чемодан стоял в кладовке, пыльный и забытый, как и её самоуважение в последние годы. Теперь пришло время достать и то, и другое.
— Куда пошла?! — заорал Сергей ей в спину. — Стоять! Мы не закончили! Ты мне за это заплатишь! Каждую копейку вернешь! Я в суд подам! Порча имущества!
Аня остановилась в дверном проеме, но не обернулась.
— Имущества? — переспросила она тихо. — Имущество, Сережа, это то, что нажито вместе. А это была твоя игрушка, купленная на мои глаза. Считай, что операция прошла успешно. Пелена спала.
Она шагнула в коридор, оставляя его наедине с мертвым экраном и запахом паленого пластика.
В спальне было тихо. Этот контраст с гостиной, где еще минуту назад разворачивалась драма, оглушал сильнее крика. Аня вытащила из-под кровати чемодан. Он был покрыт слоем серой пыли — они никуда не ездили вместе уже три года. Сергей всегда говорил, что отпуск — это лишняя трата денег, лучше купить что-то в дом. Теперь этот «дом» лежал в руинах, и пыль на крышке чемодана казалась пеплом их сгоревшей совместной жизни.
Она открыла шкаф. Руки не дрожали. Наоборот, движения были четкими, экономными, почти механическими. С полки полетели джинсы, пара свитеров, белье. Она не сортировала вещи, не предавалась воспоминаниям над подаренной им когда-то футболкой. Всё, что имело значение раньше, теперь обесценилось, превратилось в тряпки.
Сергей появился в дверном проеме. Он не решился зайти внутрь, словно спальня стала карантинной зоной. Он всё еще сжимал в руке пульт, будто это оружие могло его защитить. Лицо его пошло красными пятнами, губы тряслись от бессильной злобы.
— Ты что, реально сваливаешь? — выплюнул он. — Думаешь, так просто отделаешься? Разбила технику за двести кусков и в кусты? Нет, дорогая. Ты мне расписку напишешь. Долговую.
Аня аккуратно сложила блузку, разгладив несуществующую складку.
— Я ничего писать не буду, Сережа, — ответила она, не оборачиваясь. — Считай это платой за амортизацию. Я потратила на тебя три года своей молодости и восемнадцать диоптрий зрения. Думаю, мы в расчете.
— В расчете?! — взвизгнул он. — Ты мои деньги уничтожила! Кредитные! Я же теперь банку должен! А чем платить? Я на премию рассчитывал, а если не дадут? Ты меня в долговую яму загнала!
Он продолжал орать про деньги. Не про любовь, не про разбитую семью, не про то, что ему будет плохо без неё. Только цифры, проценты, рубли. Аня слушала этот поток сознания и удивлялась, как она могла жить с этим калькулятором вместо сердца. Как она могла делить постель с человеком, чей эмоциональный диапазон ограничивался радостью от покупки и страхом потери барахла.
Она застегнула молнию на чемодане. Звук был резким, финальным. Аня надела куртку, привычным движением поправила очки на переносице. Теперь они не давили. Теперь они были частью её брони.
— Отойди, — сказала она, подойдя к двери.
Сергей не сдвинулся. Он растопырил руки, преграждая путь, напоминая нелепое пугало в растянутых трениках.
— Куда ты пойдешь? — злорадно ухмыльнулся он, меняя тактику. — К маме в деревню? В этот клоповник? Кому ты нужна, Ань? Слепая, без денег, с чемоданом старых шмоток. Ты же пропадешь без меня. Я тебя кормил, одевал, возил.
— Ты меня использовал, — спокойно поправила она, глядя ему прямо в глаза сквозь толстые линзы. И в этом взгляде было столько холодной силы, что Сергей невольно отступил на шаг. — Ты использовал меня как удобную функцию. Как мультиварку с голосовым управлением. А теперь функция отключена. Сбой системы.
Она протиснулась мимо него, задев плечом. В коридоре всё так же валялся пенопласт, похожий на грязный снег. Аня перешагнула через огромную коробку, которая еще час назад казалась Сергею воротами в рай, а теперь стала саркофагом его глупости.
В прихожей она обулась. Сергей семенил за ней, не зная, что делать — хватать её за руки, бить или умолять. Его раздирали противоречия: жадность требовала компенсации, а трусость шептала, что с этой новой, незнакомой Аней лучше не связываться.
— Ключи оставь, — буркнул он наконец, найдя, как ему казалось, способ уколоть. — Это моя квартира. Не хочу, чтобы ты потом пришла и вынесла остальное.
Аня достала связку из кармана. Маленький брелок в виде плюшевого мишки, который он подарил ей на первом свидании, теперь выглядел жалко и засаленно. Она отцепила брелок и бросила ключи на тумбочку. Звон металла о дерево прозвучал как последний удар гонга.
— Забирай, — сказала она. — И брелок тоже. Пусть напоминает тебе о том, каким ты был, когда еще притворялся человеком.
Она открыла входную дверь. С лестничной клетки пахнуло прохладой, табачным дымом и свободой.
— Ты пожалеешь! — крикнул Сергей ей в спину, срываясь на визг. — Приползешь через неделю! Когда жрать нечего будет, приползешь! Я тебя не пущу! Слышишь? Не пущу!
Аня обернулась на пороге. Она посмотрела на мужа, стоящего посреди коридора в окружении пенопластового мусора. За его спиной, в глубине темной комнаты, тускло поблескивал мертвый экран с паутиной трещин.
— Не приползу, Сережа, — сказала она тихо, но отчетливо. — Я теперь хорошо вижу. И то, что я вижу здесь, мне совсем не нравится. Картинка не сложилась. Битых пикселей слишком много.
Она вышла и аккуратно, без хлопка, закрыла за собой тяжелую железную дверь.
Сергей остался один. Тишина в квартире стала плотной, ватной. Он постоял минуту, прислушиваясь к удаляющимся шагам на лестнице, ожидая, что она вот-вот передумает, вернется, начнет извиняться. Но шаги стихли. Хлопнула дверь подъезда. Зашуршали шины отъезжающего такси.
Он медленно побрел в комнату. Ноги путались в пенопласте. Он подошел к своему сокровищу. Телевизор висел на стене черным, зловещим монолитом. Сергей протянул дрожащую руку и коснулся места удара. Шершавые края трещин царапнули кожу.
— Сто семьдесят пять тысяч... — прошептал он в пустоту.
Он попытался включить его снова, надеясь на чудо. Экран мигнул, выдал короткую вспышку зеленого света и погас окончательно. В черном глянце отразилось искаженное, перекошенное лицо Сергея. Трещины раздробили его отражение на десятки мелких, уродливых осколков. Один глаз «уехал» на лоб, рот перекосило в сторону.
— Ну и ладно, — сказал он своему отражению, чувствуя, как по щекам текут злые, жалобные слезы. — Ну и пошла она. Кредит закрою. Матрицу поменяю. Зато футбол...
Он осекся. Футбола не будет. Будет только темнота, долг и этот изуродованный кусок пластика на стене, который теперь идеально соответствовал его внутреннему миру. Он упал на диван и уставился в черный экран, в котором больше никогда не будет ярких красок…