— И куда ты столько мандаринов набрала? Сгниют же, Галка, ну голова-то где? — Игорь потыкал пальцем в сетку с фруктами, брезгливо поморщился, будто там лежали не оранжевые новогодние шарики, а картофельные очистки. — Я же ясно сказал: возьми килограмм, чисто для запаха. А тут что? Артель кормить собралась?
Галина молча поставила тяжеленные пакеты на пол. Плечо, перерезанное лямкой сумки, горело огнем. В коридоре пахло его одеколоном «Шипр» — собирался, значит, на диван, к телевизору, готовился к ответственному мужскому отдыху.
— Игорек, — тихо сказала она, разминая затекшие пальцы. — Ты же сам просил. «Хочу, чтоб как в детстве, гора мандаринов». Забыл?
— Я говорил образно! — он всплеснул руками, и пульт от телевизора в его ладони описал дугу. — Образно, Галя! Поэтически! А ты все буквально, как бухгалтерша своя. Ладно, чеши на кухню, разбирай. Там, кстати, в зале батарея потекла немного, тряпку кинь, а то ламинат вздуется.
— А ты? — вырвалось у нее.
Игорь посмотрел на нее с тем снисходительным удивлением, с каким смотрят на говорящую табуретку.
— А я, Галочка, занят стратегическим планированием. И вообще, — он назидательно поднял палец, — новогодний стол — это твоя святая обязанность. Ты хозяйка, ты хранительница, так сказать, очага. А я мужчина. Мое дело — мамонта завалить. Я в магазин схожу, и то, если попросишь и список напишешь разборчиво. Но сегодня я пас, там гололед, а у меня мениск.
Он развернулся и ушаркал в комнату. Через секунду оттуда донеслись звуки какой-то политической передачи, где все орали.
Галина прислонилась спиной к холодной стене прихожей. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, ворочался тяжелый, колючий ком. Пятьдесят девять лет. Тридцать пять из них — с Игорем. И каждый Новый год — как день сурка, только сурок с каждым годом становился всё ленивее, требовательнее и брюзгливее.
«Мамонта он завалит», — подумала она, глядя на свое отражение в зеркале. Серая кожа, мешки под глазами, шапка сползла набок. Красавица. Мамонта в этой семье валила она, потом разделывала, жарила и подавала, вытирая руки о передник, чтобы «добытчик» не испачкался.
Она потащила пакеты на кухню. До Нового года оставалось четыре дня.
Двадцать девятого декабря город накрыло серым, беспросветным куполом. Темнело теперь преступно рано — в четыре часа дня за окном уже висела грязная, промозглая муть. Настроение было под стать погоде.
Галина вернулась с работы выжатая. Конец года, годовые отчеты, налоговая лютует, цифры пляшут перед глазами. Мечтала об одном: упасть лицом в подушку и лежать так до боя курантов. А лучше — до середины января.
Дома пахло жареным луком. Сердце предательски екнуло — неужели Игорь? Неужели сам догадался, встал к плите?
Она заглянула на кухню. На плите шкварчала сковородка. Игорь сидел за столом, ковыряя вилкой в банке с маринованными огурцами.
— О, явилась, — прожевал он. — Я тут пельменей магазинных кинул, а зажарку сам решил сделать. Тебя не дождешься. Жрать охота, сил нет.
На столе царил хаос. Луковая шелуха валялась везде — на полу, на столешнице, даже на подоконнике. Масло брызгало на кафель, который Галина отмывала вчера до часу ночи. Грязная ложка лежала прямо на чистой скатерти, оставляя жирное оранжевое пятно.
— Игорь... — выдохнула она, чувствуя, как дергается левое веко. — Я же просила. Я же скатерть только постелила. Праздничную.
— Да брось ты, — отмахнулся он. — Постираешь. Подумаешь, пятнышко. Зато муж готовит! Цени момент. Кстати, мать звонила.
Галина замерла, не снимая пальто. Свекровь, Тамара Павловна, была женщиной крепкой, как советский бетон, и ядовитой, как средство от колорадского жука.
— И что?
— Говорит, холодцу хочет. Настоящего, домашнего. Как она раньше делала, помнишь? Чтобы прозрачный, как слеза, и мясо волокнами. Я ей пообещал, что ты сделаешь.
— Игорь, какой холодец? — Галина опустилась на табуретку, прямо в пальто. — Это же шесть часов варить, потом разбирать... Я работаю до тридцать первого включительно! Я не успею!
— Ну вот начинается, — Игорь закатил глаза. — «Не успею», «не могу». Галь, ну для мамы же. Она старый человек, может, последний Новый год встречает. Тебе что, трудно ножек свиных купить? Я бы сам сходил, но ты же знаешь — там сейчас такая слякоть, а у меня ботинки замшевые, промокнут моментально.
— У тебя три пары зимней обуви, — тихо сказала Галина.
— И все замшевые! Ну, кроме тех, рабочих, но я в них как колхозник буду. Короче, Галь, не зуди. Завтра с утра метнись на рынок, пока там всё не разобрали. И гуся еще. Я решил — утка это банально, хочу гуся. С яблоками и черносливом.
Он встал, выключил сковородку и, потрепав её по плечу, добавил:
— Ты же у меня волшебница. Всё успеешь. А я пойду полежу, что-то давление скачет на эту погоду.
Галина смотрела на жирное пятно на скатерти. Оно расплывалось, впитываясь в ткань, как обида впитывалась в её душу все эти годы. «Волшебница». Удобное слово. Волшебнице не нужно спать, у волшебницы не болят ноги, и спина у неё железная.
Тридцатое декабря прошло в тумане. Галина отпросилась с работы пораньше, соврав начальнице про прорванную трубу. На самом деле труба прорвалась у неё внутри — труба терпения.
Рынок гудел, как растревоженный улей. Люди толкались, орали, хватали последнее. Галина, скользя по ледяной корке, тащила две огромные сумки. Из одной торчала синюшная гусиная лапа, из другой — пакет с картошкой. Такси вызвать не удалось — цены взлетели до небес, а «эконом» просто не ехал. Пришлось лезть в переполненный автобус.
В давке кто-то наступил ей на ногу.
— Куда прешь с баулами, тетка! — рявкнул мужик в кепке.
— Домой пру, кормильца кормить, — огрызнулась Галина, чем удивила саму себя. Обычно она молчала.
Дома её встретил запах хлорки. Она сама залила унитаз и ванну с утра, надеясь, что Игорь хотя бы смоет и протрет.
— Фу, ну и вонища! — крикнул Игорь из комнаты. — Галь, ты там химическое оружие испытываешь? Я чуть не задохнулся, пока в туалет ходил. Проветри давай!
Сумки рухнули на пол. Гусиная лапа стукнула о плитку с костяным звуком.
Галина прошла в комнату. Игорь лежал на диване, обложенный подушками, и смотрел «Иронию судьбы». На экране Женя Лукашин как раз объяснял Гале, что он пошел в баню.
— Ты список выполнила? — спросил Игорь, не отрываясь от экрана. — Майонез взяла тот, который я говорил? «Провансаль» в ведре? А то в прошлый раз ты какую-то кислятину купила, салат испортила.
— Взяла, — глухо сказала она. — И гуся. И ноги на холодец.
— Вот и умница. Давай, ставь варить сразу, а то не застынет. И, Галь, принеси чайку, а? С лимончиком. И бутерброд сделай, только колбасу потоньше режь, не ломтями.
Галина стояла в дверях. Руки у неё тряслись мелкой дрожью. Ей хотелось подойти, взять этот пульт и... нет, не ударить. Просто выключить. Выключить его голос, выключить этот телевизор, выключить эту жизнь.
— Игорь, — сказала она. — Помоги мне. Надо гуся разделать. Он огромный, я одна не справлюсь.
— Галь, ну ты чего? — он поморщился, наконец оторвав взгляд от телевизора. — Я же смотрю. Классика, понимаешь? Традиция. И вообще, я крови боюсь, ты же знаешь. Меня мутит от сырого мяса. Ты давай сама, по-тихому. Включи себе радио на кухне и шурши. Женщина на кухне — это красиво.
— Красиво? — переспросила она. — Я похожа на загнанную лошадь, Игорь. У меня вены на ногах вздулись.
— Ну, намажь чем-нибудь. «Троксевазином». В аптечке посмотри. Всё, Галь, не загораживай экран, там сейчас Ипполит придет, самый сок.
Она развернулась и пошла на кухню. Взяла нож. Гусь смотрел на неё пустыми глазницами, словно понимал и сочувствовал. Она вонзила нож в тушку. Хрустнули кости. Слезы капали прямо на гусиную кожу, соленые и горячие.
Тридцать первого декабря. Утро.
Галина встала в шесть. Холодец варился всю ночь, теперь его нужно было разобрать. Запах вареного мяса и чеснока стоял такой плотный, что можно было вешать топор.
Игорь проснулся в одиннадцать. Выплыл на кухню в трусах и майке, почесывая живот.
— О, процесс идет! — одобрительно хмыкнул он, заглядывая в кастрюли. — Слушай, а чеснока не маловато? Мать любит поострее. Ты попробуй.
Он ткнул пальцем в миску с разобранным мясом, подцепил кусок и отправил в рот.
— Нормально. Сойдет. Но хлеба черного нет. Галь, ты хлеб забыла?
— Я не забыла, — Галина нарезала салат, нож стучал по доске пулеметной очередью. — Я просто не могу унести весь магазин в двух руках. Сходи за хлебом. И шампанское купи, ты обещал.
— Сейчас? — Игорь посмотрел в окно. — Там метель начинается. Ветер воет.
— Магазин в соседнем доме, Игорь.
— Ладно, ладно, схожу. Потом. Ближе к вечеру. Всё равно еще мусор выносить, заодно и захвачу. Ты мне рубашку погладила? Ту, синюю, в клетку?
— Нет.
— В смысле «нет»? — он замер с чайником в руке. — Галя, мы же договаривались! Я хочу встречать Новый год человеком, а не чучелом!
— Утюг в шкафу, — сказала она, не оборачиваясь. — Доска за дверью. Вперед. Я занята. У меня гусь.
Игорь поставил чайник с таким грохотом, что подпрыгнула крышка.
— Ты чего дерзкая такая стала? Устала, понимаю. Но это не повод на мужа рычать. Ладно, сам поглажу. Геройски. Запишем этот подвиг в анналы истории. Но с тебя тогда массаж вечером. Спина отваливается.
Он ушел, бурча под нос что-то про неблагодарных баб.
К шести вечера стол был накрыт. Белая скатерть (пятно Галина кое-как замаскировала вазочкой с конфетами), хрусталь, салаты горками, запотевший графинчик для Игоря. Гусь румянился в духовке, источая умопомрачительный аромат яблок и специй.
Галина пошла в душ. Стоя под горячими струями, она пыталась смыть с себя этот бесконечный марафон. Хотелось просто чистоты. Не праздника, не веселья — тишины и чистоты.
Она вышла из ванной, завернутая в халат, с полотенцем на голове. До Нового года оставалось пять часов. Гости — свекровь и золовка с мужем — должны были прийти к девяти.
В зале Игорь разговаривал по телефону. Громко, весело, с хозяйскими интонациями.
— ...Да, Витёк, всё готово! Поляну накрыл — закачаешься! Гусь, холодец, икра — всё как полагается. Ну а как же! Мужик сказал — мужик сделал. Галька? Да что Галька... Она там копошится, помогает по мелочи. Но общее руководство, сам понимаешь, на мне. Организация процесса — это главное! Если бы я не пинал, мы бы до сих пор доширак заваривали. Бабы, они ж бестолковые без команды...
Галина замерла в проеме двери. Вода с мокрых волос капнула на плечо, холодная и отрезвляющая.
«Помогает по мелочи».
«Если бы я не пинал».
«Бестолковые».
Игорь заметил её, подмигнул и продолжил в трубку:
— Ладно, Вить, давай. С наступающим! Моя вон вышла из душа, надо её построить, а то расслабится, забудет гуся проверить.
Он нажал отбой и бросил телефон на диван.
— Ну что, чистая? Молодец. Давай, прихорашивайся, макияж там, прическу. А то вид у тебя бледный, гости испугаются. И слушай, там у матери, кажется, лифт сломался. Позвони ей, скажи, пусть такси берет, я оплачу, если что. А то она пешком не дойдет. Или нет, лучше ты спустись встреть её у подъезда, когда подъедет, сумки поможешь донести, она ж с подарками. А я пока стол проверю, может, переставить что надо.
Он встал, подошел к накрытому столу, придирчиво осмотрел тарелки. Взял кружочек колбасы, закинул в рот.
— И кстати, Галь. Хлеба-то всё-таки нет. Я не ходил, там замело всё к чертям. У нас же есть полбуханки черствого? В микроволновке разогреешь — нормально будет. Не баре.
Галина смотрела на него. Внимательно, как смотрят на диковинное насекомое под микроскопом. Она видела каждую пору на его лице, каждую самодовольную морщинку, видела крошку колбасы, застрявшую в уголке губ.
Внутри неё вдруг стало тихо-тихо. Исчезла обида, исчезла злость, исчезла усталость. Осталась только звенящая, ледяная пустота. И в этой пустоте родилось решение. Простое и ясное, как выстрел.
— Хлеба нет, — повторила она медленно.
— Ну я и говорю — разогрей старый! — Игорь махнул рукой, не глядя на неё, переставляя салатницу на два сантиметра правее. — Чего встала? Время тикает. Иди одевайся, платье то надень, синее, оно тебе полноту скрывает.
Галина развернулась и пошла в спальню.
— Ты куда? — крикнул он ей в спину. — Гуся проверь! Сгорит же!
В спальне она сбросила халат. Но вместо того, чтобы надеть утягивающее белье и нарядное платье, она достала из шкафа джинсы. Теплый свитер. Шерстяные носки.
Она одевалась быстро, четко, как солдат по тревоге. Свитер кольнул шею. Джинсы привычно обхватили бедра.
Из шкатулки на комоде она достала свой паспорт. Карточку, на которую капала зарплата и которую Игорь всегда называл «нашими общими деньгами», хотя пин-код знала только она. Немного наличных из заначки в зимнем сапоге.
Она вышла в коридор. Надела пуховик. Шапку. Застегнула молнию до самого подбородка.
Игорь вышел из зала, держа в руках рюмку водки — «для аппетита», как он любил говорить. Увидев её, он поперхнулся.
— Э... Ты чего это? В магазин, что ли? Галь, ты глупец? Я ж сказал — старый хлеб сойдет! Ну или если так приспичило — беги быстро, одна нога здесь, другая там. Мать через полчаса будет!
Галина молча нагнулась, застегивая сапоги.
— Галя! — в голосе Игоря прорезались истеричные нотки. — Ты меня слышишь? Куда ты намылилась в таком виде? Гости на пороге! Гусь в духовке! Кто на стол подавать будет?!
Она выпрямилась. Взяла с полки ключи. Взвесила их на ладони. Тяжелая связка. Ключи от квартиры, от дачи, от гаража, где хранился хлам.
— Галя, отвечай! — он сделал шаг к ней, лицо его начало наливаться красным. — Что за демарш? Я кому говорю?! Новогодний стол — это твоя обязанность!
Она посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно, без выражения.
— Гусь в духовке, Игорь, — сказала она ровным голосом. — Температура сто восемьдесят градусов. Таймер сработает через двадцать минут. Выключишь сам. Ты же мужчина. Добытчик. Организатор.
— Чего?.. — он опешил, рот приоткрылся.
— А я увольняюсь, — добавила она. — С должности волшебницы. По собственному желанию. Без отработки.
— Ты бредишь? — взвизгнул он. — Куда ты пойдешь на ночь глядя? Там мороз! Там Новый год! Галя, не смей! Я матери сейчас позвоню!
Галина открыла дверь. В подъезде пахло жареной курицей и чьими-то духами. Снизу доносился смех.
— Звони, — бросила она через плечо. — Скажи ей, что холодец удался. Прозрачный, как слеза.
Она перешагнула порог и с грохотом захлопнула за собой дверь. Щелкнул замок.
Игорь остался стоять в коридоре с рюмкой в руке. Тишина в квартире вдруг стала оглушительной. Он рванул к двери, дернул ручку. Заперто.
— Галя! — заорал он, колотя кулаком в железо. — Открой! Ключи! Ты забрала свои ключи?! А мусор?! Галя, вернись немедленно! Кто гуся резать будет?!
Галина не слышала. Она быстро спускалась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Лифт не работал, но ей было всё равно. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Это был адреналин свободы.
Она выскочила из подъезда в морозную темноту. Снег валил хлопьями, засыпая грязный лед, делая мир чистым и новым. К подъезду как раз подъехало такси — желтая машина с шашечками. Из неё никто не выходил. Видимо, кто-то вызвал и задерживался.
Галина рванула заднюю дверь и плюхнулась на сиденье.
— Поехали! — выдохнула она, сдирая с себя шапку.
Водитель, молодой парень с бородой, удивленно повернулся:
— Женщина, у меня заказ. На улицу Ленина.
— Я заплачу тройной тариф, — сказала Галина, глядя на окна своей квартиры на третьем этаже. Там, за шторой, металась тень Игоря. — Тройной. Сейчас же. Только увезите меня отсюда.
— Куда? — растерялся таксист.
Галина на секунду задумалась. Куда? К подруге? К сестре в другой город? В гостиницу?
В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось: «Любимый муж». Потом сразу же: «Свекровь».
Она нажала кнопку выключения. Экран погас.
— На вокзал, — твердо сказала она. — На железнодорожный вокзал.
— В новогоднюю ночь? — присвистнул парень. — Ну, хозяин — барин. Погнали.
Машина рванула с места, взвизгнув шинами по льду. Галина не оглядывалась. Она знала одно: гусь сгорит. Обязательно сгорит. И это была самая прекрасная мысль за последние тридцать лет.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ