— Ну вот, теперь другое дело. А то суховаты были бы, а так напитаются, размякнут. Жирок потечет, корочка схватится...
Дима бормотал это себе под нос, с явным удовольствием погружая широкие ладони в пластиковый таз. Звук был специфическим — влажное, липкое чавканье, с которым сырое мясо встречается с густым соусом. Он стоял к двери спиной, широкий, в домашней растянутой майке, и его локти ритмично двигались, перемешивая содержимое таза.
Ольга замерла на пороге кухни. Первое, что ударило в ноздри, был запах. Это был не привычный аромат жареного лука или запекаемой курицы. Запах был сложным, тяжелым и абсолютно неуместным в их типовой «двушке» с видом на парковку. Пахло благородным дубом, ванилью, вяленым инжиром и старой, нагретой солнцем кожей. Этот аромат был густым, как патока, и он странным, кощунственным образом переплетался с резкой вонью чесночного порошка и дешевого кетчупа.
Взгляд Ольги скользнул по столу, заваленному пакетиками со специями «Для курицы», «Хмели-сунели» и «Смесь перцев», и уперся в мусорное ведро, которое Дима, по своей привычке, выдвинул на середину кухни и забыл задвинуть обратно.
Там, среди картофельных очистков и мокрой упаковки от куриной подложки, лежала она. Темное, почти черное стекло, покрытое вековой пылью, на которой теперь виднелись жирные отпечатки пальцев мужа. Этикетка, пожелтевшая от времени, с выцветшими золотыми буквами, была надорвана.
«Camus. Урожай 1974 года».
В груди у Ольги что-то оборвалось. Словно кто-то натянул струну внутри солнечного сплетения и резко дернул, заставив сердце пропустить удар. Она знала эту бутылку на ощупь. Она помнила, как дед доставал её из серванта только раз в год, протирать пыль, и рассказывал одну и ту же историю. Как он, молодой инженер, привез её из командировки во Францию. Как берег её на особый случай. На свадьбу дочери. Потом — на свадьбу внучки. Дед не дожил до свадьбы, но бутылка осталась. Это был не алкоголь. Это была капсула времени. Это был дед, стоящий в своем выходном костюме.
— Дима... — выдохнула она. Голос получился сиплым, чужим.
Муж обернулся через плечо. Его лицо лоснилось от кухонной жары и предвкушения ужина. Руки по локоть были в коричневой жиже. С кончиков пальцев капало на линолеум.
— О, пришла? — он широко улыбнулся. — А я тут колдую. Пашка с Лысым через час подвалят, футбол же сегодня. Решил крыльев на всех забацать, килограмма три взял по акции. Только маринада нормального не было, пришлось импровизировать.
Ольга сделала шаг вперед, ноги казались ватными. Она смотрела не на него, а на таз. В густой, темной массе плавали бледные куриные крылья. Благородный напиток, который старел в дубовых бочках полвека, теперь служил размягчителем для дешевых бройлерных суставов.
— Что ты налил в таз? — спросила она очень тихо.
— Да коньяк твой, из шкафа, — Дима небрежно кивнул головой в сторону коридора, продолжая жамкать мясо. — Я полез за уксусом, а там эта бутыль пылится. Место только занимает. Я пробку ковырнул, а она, прикинь, рассыпалась вся. Труха одна. Ну, думаю, все, хана продукту. Выдохся, наверное, или скис.
Он вытащил руку из таза, стряхнул ошметки куриной кожи и потянулся к полотенцу, оставляя на нем бурые разводы.
— Я попробовал чутка — вкус странный, терпкий какой-то, горчит. Жесткий, короче. Пить такое — удовольствие ниже среднего. Не «Хеннесси» из «Красного и Белого», явно. Ну, я подумал, чего добру пропадать? Спирт — он и в Африке спирт, для маринада самое то. Мясо волокна размягчит, запах тухлятинки, если есть, убьет. Я туда еще майонеза бахнул, чтобы помягче было, и лимон выжал. Сейчас постоит полчасика — и на сковородку.
Ольга смотрела на него и видела перед собой не мужа, а какое-то инопланетное существо. Существо, у которого вместо души — желудок, а вместо мозга — калькулятор скидок из супермаркета. Он не просто не понимал, что натворил. Он был уверен, что проявил хозяйственную сметку.
— Ты хоть посмотрел на год? — спросила она, чувствуя, как ледяной холод начинает подниматься от кончиков пальцев к шее. — Ты хоть этикетку читал, Дима?
— Да чего там читать? Каракули какие-то, — фыркнул он, вытирая руки и беря со стола банку дешевого пива. Пшикнула открывашка. — Старье, Оль. Ты же знаешь, у продуктов срок годности есть. Если оно пятьдесят лет стояло, там уже один яд остался. Скажи спасибо, что я не вылил в унитаз, а в дело пустил. Шашлык будет — бомба! Элитный!
Он сделал глоток пива и довольно рыгнул, прикрыв рот кулаком.
— Кислятиной не воняет? — деловито спросил он, наклоняясь к тазу и шумно втягивая воздух. — Вроде перебил чесноком. Нормально. Пацаны оценят. А то вечно у нас закусь сухая, а тут — соус, навар.
Ольга подошла к мусорному ведру. Медленно, словно во сне, она наклонилась и достала пустую бутылку. Стекло было тяжелым, монументальным. На дне еще плескалась пара капель янтарной жидкости — слезы истории, которую только что смешали с майонезом «Провансаль».
— Ты вылил бутылку коллекционного коньяка, которую мой дед хранил пятьдесят лет для моей свадьбы, в маринад для куриных крылышек, потому что тебе показалось, что он выдохся? Ты замариновал память предков?
— Ой, ну началось, — Дима закатил глаза, и этот жест был настолько пренебрежительным, что Ольге захотелось ударить его. — Опять ты со своей этой сентиментальностью. «Память», «предки»... Это просто бухло, Оля. Старое, выдохшееся бухло. Дед твой — старый барахольщик был, царство ему небесное, конечно. Но хранить бутылку полвека — это жлобство, а не память. Вещи нужны, чтобы ими пользоваться. Вот я и попользовался.
Он подошел к тазу и снова погрузил руки в мясо, громко шлепая крыльями друг о друга.
— Ты лучше скажи, где у нас противень глубокий? А то на сковородку всё не влезет. И кетчуп достань острый, я хочу сверху обмазать перед духовкой. Чтоб аж горело во рту.
— Чтоб горело во рту? — переспросила Ольга. Её голос звучал ровно, пугающе спокойно, словно она спрашивала о прогнозе погоды, стоя на краю пропасти. — Ты хочешь добавить туда еще и кетчуп? В «Камю»?
Дима не уловил интонации. Для него этот разговор оставался в плоскости бытового обсуждения ужина. Он вытер руки о свои же спортивные штаны — еще одна привычка, от которой Ольгу обычно передергивало, но сейчас это казалось такой мелочью на фоне глобальной катастрофы. Он полез в холодильник, звеня банками.
— Ну да, «Чили» же есть, я помню брал, — бубнил он, отодвигая кастрюлю с вчерашним супом. — А то пресно будет. Этот твой коньяк... Ну правда, Оль, не обижайся, но вкус у него — как будто доску старую лижешь. Тёрпкий, вяжет рот. Я когда попробовал, чуть не сплюнул. Там сахара ноль. Спиртяга и дуб. На любителя, короче. На очень старого любителя, у которого вкусовые рецепторы отмерли.
Он нашел красный пластиковый тюбик, почти пустой, и победоносно хлопнул дверцей холодильника. Вернувшись к столу, он с усилием надавил на упаковку. Громкий, неприличный звук выходящего воздуха разорвал тишину, и в таз с курицей плюхнулась густая красная клякса.
Ольга смотрела, как ярко-химический красный цвет смешивается с благородной янтарной жидкостью, в которую превратились годы выдержки и чье-то мастерство. Кетчуп поглощал коньяк, растворял его в себе, превращая элитный алкоголь в банальное хрючево.
— Я еще сахарку сыпанул, ложки три, — доверительно сообщил Дима, начиная снова месить содержимое таза. — Чтобы карамелизация пошла. Иначе горечь эту не перебить. Ты бы сама попробовала, честное слово. Там букет — закачаешься. Клопами несёт, как в общаге моей молодости.
— Это называется «землистые ноты», Дима, — сказала Ольга, чувствуя, как внутри неё нарастает тошнота. Не от запаха, а от осознания того, с кем она делит эту кухню, эту жизнь. — Это то, за что люди платят тысячи долларов. За вкус времени. За историю.
— Ой, да ладно тебе заливать про историю! — он отмахнулся испачканной в маринаде рукой, и капля красной жижи отлетела на белую плитку фартука. — Маркетинг это всё. Развод для лохов богатых. Наклеят бумажку красивую, в коробку бархатную положат — и впаривают дуракам. А по факту — самогон крашеный. Твой дед, земля ему пухом, тоже был тем еще... Плюшкиным. Помнишь, мы балкон разбирали? Три ящика гнутых гвоздей! Газеты «Труд» за восьмидесятый год! Он всё хранил, всё жалел выкинуть. Синдром отложенной жизни, вот как это называется.
Дима говорил уверенно, с напором, упиваясь своей правотой. Он чувствовал себя хозяином положения — практичным, современным, не обремененным предрассудками.
— Он хранил это для меня, — Ольга скрестила руки на груди, впиваясь ногтями в предплечья, чтобы боль отрезвляла. — Он купил эту бутылку на свою первую премию в Париже. Он не пил её, когда было тяжело. Он не продал её в девяностые, когда нам жрать было нечего. Он берег её как символ того, что в жизни есть что-то красивое, что-то вечное. А ты... ты залил этим куриные трупы и посыпал глутаматом натрия.
— Курица, между прочим, свежайшая! — обиделся Дима. — И не надо тут драму разводить. Я, наоборот, дело сделал. Бутылка стояла, пыль собирала, место занимала. А теперь она послужит людям. Мы с пацанами посидим, поедим, тебя добрым словом помянем. Разве это плохо? Вещи должны работать, Оля. Машина должна ездить, квартира — жилой быть, а бухло — выпитым. А если оно испортилось, то хоть в маринад. Это рациональный подход.
Он поднес руку к лицу, понюхал и довольно кивнул.
— Во! Другое дело! Кетчуп спас ситуацию. Теперь хоть помидорами пахнет, а не нафталином.
В кухне стало невыносимо душно. Запах спирта испарялся, смешиваясь с ароматом дешевых специй, и создавал удушливую атмосферу дешевой забегаловки. Ольга смотрела на мужа и видела пропасть. Огромную, черную дыру между их мирами. Для него мир был простым и плоским, как этот пластиковый таз. Пожрать, поржать, посмотреть футбол, сэкономить по акции. Всё, что выходило за рамки «вкусно-невкусно» или «выгодно-невыгодно», для него просто не существовало. У него был эмоциональный диапазон как у зубочистки — либо ковырять, либо сломать.
— Ты даже не понимаешь, — тихо сказала она. — Ты правда не понимаешь. Ты думаешь, я про алкоголь сейчас?
— Да про что еще-то? — искренне удивился Дима, вытирая пот со лба плечом. — Жаба тебя душит, что вещь дорогая ушла? Так я тебе куплю новую. Вон, в супермаркете «Арарат» по скидке стоит, пять звезд. Ничем не хуже, а то и лучше, свежий хоть. Залью в красивый графин, будешь любоваться, если тебе так принципиально на стекло пыриться.
Он потянулся к пачке с надписью «Карри».
— Не сыпь, — сказала Ольга.
— Да чуть-чуть, для цвета! — он не послушал и щедро сыпанул желтый порошок в миску. — Золотистые будут. Элитные, я же говорю!
Дима снова погрузил руки в месиво. Чавкающий звук стал еще громче, еще противнее. Казалось, он не просто перемешивает мясо, а с особым цинизмом топчет грязными сапогами что-то хрупкое и чистое, что жило в душе Ольги. Он уничтожал не коньяк. Он уничтожал её уважение к нему. С каждым движением его рук, с каждым шлепком куриной кожи о пластик, она чувствовала, как внутри неё умирает остаток тепла к этому человеку. Оставалась только брезгливость. Как если бы она увидела, что он сморкается в занавеску.
— Знаешь, Дим, — проговорила она, глядя, как желтый порошок карри растворяется в темно-красной жиже. — А ведь дед говорил, что этот коньяк открывается только после того, как подышит. Ему нужно было дать постоять в бокале. Минут двадцать. Чтобы спирт ушел, а аромат раскрылся.
— Ну вот! — радостно перебил Дима. — Я ж и дал ему постоять! В тазу! Сейчас он с курицей подышит, с лучком пообщается — и раскроется так, что закачаешься. Ты просто усложняешь всё, Оль. Жизнь проще надо воспринимать. Проще и вкуснее.
Он подмигнул ей, совершенно не замечая, что её лицо стало похожим на маску из белого мрамора.
— Пашка звонил, — сообщил Дима, вытирая руки о штаны, на которых уже красовались жирные рыжие пятна от карри. — Они с Лысым уже в магазине, пиво тарят. Я им сказал, чтобы «Жигулевского» брали побольше, под такую-то закусь надо конкретно заправиться.
Ольга стояла, прислонившись спиной к холодному холодильнику. Вибрация компрессора передавалась позвоночнику, мелкая, противная дрожь, которая резонировала с тем, что творилось у неё внутри.
— Ты позвал Лысого? — переспросила она. — Того самого, который в прошлый раз прожег нам диван сигаретой и блевал в фикус?
— Ой, ну хватит уже вспоминать дела давно минувших дней! — Дима поморщился, словно от зубной боли. — Ну перебрал человек, с кем не бывает. Зато он душевный. И вообще, сегодня футбол, финал кубка! Мы должны отметить. А тут такой повод — крылья «по-королевски»!
Он снова повернулся к тазу, любуясь своим творением. Красная жижа пузырилась, обволакивая куриные конечности.
— Прикинь, я им сейчас выдам, — хохотнул он, и его смех прозвучал как скрежет металла по стеклу. — Скажу: «Пацаны, вы сейчас будете жрать курицу, которая плавала в штуке баксов!». У Лысого глаза на лоб полезут. Он же удавится от зависти! Это ж какой понт, а? Замариновать шашлык в элитном пойле! Это уровень, Оль! Депутатский уровень!
Дима сиял. Его распирало от гордости. Он не видел трагедии, он видел аттракцион. Для него уничтожение семейной реликвии превратилось в дешевый способ возвыситься над приятелями. Он представлял, как будет рассказывать эту историю: небрежно, сплевывая шелуху от семечек, мол, «да валялась бутылка, я её и опрокинул в таз, чего мелочиться».
Ольга закрыла глаза. Она представила эту картину во всех красках. Лысый, с его вечно сальными шутками и запахом перегара, будет обгладывать кости, вымоченные в мечте её деда. Пашка будет рыгать и вытирать руки о скатерть, запивая вкус пятидесятилетней выдержки дешевым разливным пивом из «полторашки».
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — тихо спросила она, не открывая глаз. — Ты скармливаешь память о моем дедушке свиньям.
— Каким свиньям? — Дима перестал улыбаться, в его голосе появились обиженные нотки. — Это мои друзья, между прочим. Нормальные мужики. Работают, крутятся. Не то что твои эти... дизайнеры-хренанеры, которые вилку с ножом полчаса выбирают. Будь проще, Оль. Тебе самой понравится.
Он подцепил пальцем густой соус с края миски. Капля, темная, маслянистая, с крупинками нерастворившегося карри, повисла на его ногте.
— На, попробуй, — он протянул палец к её лицу. — Ну серьезно, оцени. Соль в норме? Или досолить? А то под пиво лучше солененькое.
Ольга отшатнулась, как от раскаленного утюга. Жест был настолько интимным и одновременно омерзительным, что её затошнило. Этот палец, которым он только что ковырял в носу, чесал пятку, а теперь размешивал историю её семьи, был сейчас у самых её губ.
— Убери, — прошептала она.
— Да ты че ломаешься, как целка-невидимка? — взвился Дима. — Я старался, готовил, выдумывал рецепт! «Авторский соус от Дмитрия»! А ты нос воротишь. Жрать захочешь — прибежишь. Запах-то по всей квартире пойдет, когда в духовку поставлю. Слюной захлебнешься.
Он сунул палец себе в рот, громко, с причмокиванием облизал его и довольно зажмурился.
— М-м-м! Песня! Остринка есть, сладость есть. А вот этот твой коньяк... Ну, чувствуется, да. Такой привкус... деревяшки жженой. Но кетчуп его хорошо заглушил. Теперь хоть на еду похоже. Зря ты выпендриваешься, Оль. Это реально вкусно.
Он снова схватился за миску, встряхивая её, чтобы маринад покрыл верхние слои мяса. Звук шлепающей курицы казался Ольге ударами молотка по вискам. Шлеп-шлеп. Чавк-чавк. Звуки уничтожения. Звуки переваривания.
В кухне повисла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только его возней. Ольга смотрела на него и понимала: это не просто разница вкусов. Это не бытовая ссора из-за испорченного ужина. Это пропасть между цивилизацией и варварством. Он был варваром, который ворвался в храм, разбил статуи, чтобы замостить ими дорогу к своему свинарнику, и искренне гордился тем, как ровно легла брусчатка.
Дима достал телефон, взглянул на экран.
— О, пишут, что уже к подъезду подходят. Надо духовку греть! — он суетливо задвигал ручками газовой плиты. — Слушай, Оль, достань соленья, а? Огурчики там, помидорки мамины. Пацаны любят закусить, пока горячее ждем. Ну че ты встала истуканом? Помоги мужу на стол накрыть! Гости на пороге!
Он повернулся к ней спиной, наклоняясь к нижнему ящику плиты за противнем. Его широкая спина в растянутой майке маячила перед глазами Ольги как мишень. Он был абсолютно уверен в своей правоте, в своей безнаказанности, в том, что она сейчас, как обычно, повздыхает, поворчит, но достанет огурцы, нарежет хлеб и будет вежливо улыбаться его пьяным друзьям, пока они будут пожирать её прошлое.
Ольга перевела взгляд на стол. Там, в центре, как чудовищный алтарь глупости, стоял таз. Пять килограммов курицы. Литр кетчупа. Половина пачки майонеза. И семьсот миллилитров французского коньяка пятидесятилетней выдержки. Всё это смешалось в единую, буро-красную массу.
— Ты прав, Дима, — сказала она. Голос её был странно звонким, лишенным эмоций, как натянутая леска. — Это действительно элитное блюдо. Самое дорогое в твоей жизни.
— Ну вот! — не оборачиваясь, буркнул Дима, гремя противнями. — Дошло наконец. Я ж говорил — оценишь. Я вообще талант, мне бы в шеф-повара пойти, а не на складе сидеть.
Он выпрямился, держа в руках ржавый, закопченный противень, и с гордостью посмотрел на жену. Но улыбка сползла с его лица, когда он увидел её глаза. В них не было ни смирения, ни раздражения. В них была абсолютная, ледяная пустота. И решимость.
Ольга сделала шаг к столу. Её руки, тонкие, с аккуратным маникюром, легли на края пластикового таза.
— Эй, ты че удумала? — настороженно спросил Дима, еще не понимая, но уже чувствуя неладное нутром. — Поставить хочешь? Давай я сам, тяжелый же...
— Нет, Дима, — сказала она, поднимая таз. Жижа внутри колыхнулась, угрожающе плеснув через край. — Я просто хочу, чтобы ты прочувствовал этот букет. Полностью. До последней нотки.
— Оля, ты чего? — Дима попытался привстать, но рефлексы у него всегда были замедленные, как у сытого удава. Он только успел выставить вперед ладони, словно защищаясь от невидимого врага.
Ольга не стала замахиваться. В этом не было ни истерики, ни страсти. Она просто сделала шаг вперед и спокойно, методично перевернула пластиковый таз прямо над макушкой мужа. Гравитация сделала всё остальное.
Тяжелый, влажный шлепок разорвал кухонную тишину. Пять килограммов куриного мяса, обильно сдобренного майонезом, кетчупом, карри и полувековым коньяком, рухнули вниз единым липким комом.
Время словно остановилось. Дима замер. По его лбу, заливая глаза, густыми бурыми ручьями стекал «авторский соус». Куриное крыло, скользкое и холодное, медленно сползло с его уха и плюхнулось на плечо, зацепившись за шов футболки, как гротескный погон. Другое крыло упало на колени, третье с мокрым чавканьем приземлилось на линолеум.
— Твою мать! — взревел Дима, вскакивая со стула. Стул с грохотом отлетел назад. — Ты больная?! Ты что натворила?! У меня глаза щиплет! Чили, сука, в глаза попал!
Он начал хаотично размазывать маринад по лицу, делая только хуже. Красная жижа втиралась в кожу, в волосы, капала с носа на пол. Он был похож на чудовище из дешевого фильма ужасов — липкое, грязное и воняющее смесью спирта и дешевой приправы.
Ольга стояла с пустым тазом в руках. Она смотрела на мужа и не чувствовала ничего, кроме брезгливой отстраненности. Словно наблюдала за тем, как мусорный бак перевернулся на ветру.
— А что не так, Дима? — спросила она. Её голос был пугающе ровным, без единой дрожащей ноты. — Ты же хотел, чтобы всё пропиталось. Чтобы, как ты сказал, «закачаешься». Вот, закачайся. Теперь ты чувствуешь букет? Чувствуешь нотки дуба? Или кетчуп всё перебивает?
— Ты совсем рехнулась?! — орал Дима, пытаясь стряхнуть с себя куски мяса, которые прилипли к майке. — Это же еда! Продукты! Ты испортила три килограмма мяса! И я весь в говне!
В этот момент в прихожей залился трелью домофон. Резкий, требовательный звонок.
— Это Пашка, — констатировала Ольга, глядя на часы. — Как раз вовремя.
— Полотенце дай! — рычал Дима, пытаясь на ощупь найти раковину. Он был жалок и смешон, но жалости не было. — Я тебе это припомню, Оля! Ты у меня этот таз вылизывать будешь! Истеричка психованная!
Ольга аккуратно положила грязный таз на стол. Она взяла со столешницы салфетку, вытерла микроскопическую капельку соуса, попавшую ей на палец, и брезгливо бросила бумажку в сторону мужа.
— Никто ничего вылизывать не будет, — сказала она. — Посмотри на себя, Дима. Внимательно посмотри.
Он замер у раковины, смывая с глаз жгучую смесь, и обернулся к ней. С его мокрых волос на пол капала коричневая вода. Лицо было красным от перца и ярости.
— Теперь ты элитный, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты буквально пропитан роскошью, которую ты так презирал. На тебе сейчас маринад стоимостью в твою полугодовую зарплату. Ты хотел «царский шашлык»? Поздравляю, ты им стал. Только жарить я тебя не буду. Я брезгую прикасаться к продуктам такого низкого качества.
— Чего ты несешь? — просипел он, отплевываясь. — Дай мне умыться, и мы поговорим по-другому.
— Разговоров не будет, — оборвала его Ольга. — У тебя есть ровно пять минут.
— На что?
— Чтобы исчезнуть из моей квартиры.
Дима вытаращил глаза. Вода текла по его подбородку, смешиваясь с остатками кетчупа.
— Ты гонишь? Из-за курицы? Оля, не перегибай. Ну психанула, ну бывает. Сейчас уберу всё...
— Нет, Дима. Не из-за курицы. И не из-за коньяка, — она подошла к окну и распахнула его настежь. В кухню ворвался холодный уличный воздух, но даже он не мог перебить запах уксуса и перегара, исходящий от мужа. — Ты превратил мою жизнь вот в этот таз. Ты смешал всё, что мне было дорого, с дешевым майонезом и своим примитивом. Я терпела твои грязные носки, твои тупые шутки, твою жадность. Но когда ты вылил память о моем деде в помои ради того, чтобы пожрать с дружками... ты перешел черту. Ты замариновал не мясо. Ты замариновал наш брак. И он протух.
Домофон зазвонил снова, настойчивее, длинными гудками.
— Твои друзья ждут, — кивнула она на дверь. — Иди. Угости их собой. Ты сейчас как раз «с остринкой».
— Я никуда не пойду! — заорал он, топая ногой, отчего лужа маринада брызнула на стены. — Это и мой дом! Я здесь прописан!
— У тебя пять минут, — повторила Ольга, доставая телефон. — А потом я вызываю службу дезинсекции. Я скажу им, что у меня на кухне завелся огромный, жирный таракан, который портит продукты и воняет. И поверь мне, Дима, я заплачу им любые деньги, чтобы они вытравили этот запах навсегда.
Она посмотрела на него так, словно он уже был прозрачным.
— Ключи на тумбочке оставь. И крылья свои забери. С пола. Лысый не брезгливый, он и с пола поест.
Дима стоял, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он впервые видел жену такой. Не кричащей, не плачущей, а абсолютно, смертельно холодной. Он понял, что это не истерика. Это финал.
Он выругался, грязно и витиевато, схватил со спинки стула свою ветровку и, поскальзываясь на куриной коже, рванул в коридор. Он оставлял за собой мокрые, липкие следы, ведущие к выходу. Следы человека, который променял семью на маринад.
Хлопнула входная дверь. Ольга осталась стоять посреди разгромленной кухни. На полу валялись куриные крылья, залитые коньяком «Camus» 1974 года. В воздухе висел запах дорогого спирта и дешевой глупости.
Она взяла тряпку. Предстояла долгая уборка. Но это была всего лишь грязь. Главный мусор из квартиры она уже вынесла…