Мать мужа позвонила в последнюю неделю декабря и сообщила, что собрала всю родню встречать Новый год в нашей квартире, а мне нужно готовить угощение на двенадцать персон, но я промолчала и начала паковать вещи.
Телефон лежал на столе, из динамика доносился её голос. Я стояла у окна, смотрела на двор, где дети лепили снеговика.
— Таня, ты слышишь? Значит, тридцатого числа все приедут часам к пяти. Чтобы успеть всё приготовить. Список продуктов я тебе пришлю.
Я молчала. В горле стоял ком.
— Таня? Ты тут?
— Да. Слышу.
— Ну вот и хорошо. Я Виктору уже сказала, он не против. Так что готовься.
Она повесила трубку.
Я осталась стоять у окна. На улице смеркалось быстро, фонари уже зажглись, снег падал крупными хлопьями.
Виктор пришёл с работы поздно. Разделся в прихожей, прошёл на кухню.
Я сидела за столом, перед ноутбуком.
— Мать говорит, на Новый год у нас будет, — сказал он, доставая из холодильника кефир. — Нормально?
Я посмотрела на него.
— Тебя спросили?
— Ну... она сказала, что так удобнее. У них с ремонтом, у сестры квартира маленькая. Мы же не против? Семья всё-таки.
Я закрыла ноутбук. Встала.
— Понятно.
Он пил кефир, смотрел в телефон. Не заметил интонацию.
Следующим утром я открыла сайт с загородными домами. Листала долго, выбирала. Нашла дом в сорока километрах от города — три спальни, камин, сауна, закрытая территория.
С тридцатого декабря по третье января. Цена высокая, но не запредельная.
Забронировала. Оплатила своей картой.
Закрыла ноутбук. Села на диван, обхватила колени руками.
Внутри было пусто и спокойно. Никакой злости. Просто решение.
Вечером я сказала детям. Тихо, когда Виктор был в душе.
— Ребята, на Новый год поедем за город. В дом с камином. Будем кататься на санках, жарить зефир.
Дочка подпрыгнула.
— Правда? А там снег будет?
— Будет. И лес рядом.
Сын, постарше, посмотрел на меня внимательно.
— А как же бабушка? Мама говорила, все будут тут.
— Планы изменились.
Он кивнул. Умный мальчик, всё понял.
Когда Виктор вышел из душа, я сидела на кухне, пила чай. Он налил себе, сел напротив.
— Слушай, мать списком прислала. Салатов пять штук, горячее, закуски. Ты справишься?
Я поставила чашку.
— Виктор. Мы на праздники уезжаем.
Он поднял глаза.
— Куда уезжаем?
— Сняла дом за городом. С тридцатого по третье.
Пауза. Он смотрел на меня, не понимая.
— Как это сняла? А мать? Родня?
— Пусть отмечают у неё или у сестры.
— Таня, ты о чём? Всё уже согласовано.
Я встала, подошла к ноутбуку. Открыла страницу с бронью. Показала ему.
— Вот. Оплачено, подтверждено. Выезжаем тридцатого утром.
Он смотрел в экран, потом на меня.
— Ты шутишь?
— Нет.
— Но мать... Все уже планы строят... Продукты закупать будут...
— Меня никто не спросил. Ни ты, ни твоя мать. Решили за меня.
Он откинулся на спинку стула.
— Я думал, ты не против.
— Я против. Очень. Но вы не услышали бы, если бы я сказала.
Он молчал. Лицо растерянное, губы поджаты.
— И что мне матери говорить?
— Говори правду. Что мы уезжаем.
— Она обидится.
Я пожала плечами.
Он встал, вышел на балкон. Я слышала, как он звонит. Голос глухой, извиняющийся.
Разговор был долгий. Потом он вернулся, сел на диван. Смотрел в телевизор, не включая его.
Я легла спать. Он пришёл поздно, лёг на свою половину, не касаясь меня.
Следующие дни он почти не разговаривал. Приходил с работы, уходил в комнату, сидел в наушниках.
Мать звонила ему каждый вечер. Я слышала обрывки — он оправдывался, объяснял, что не его решение.
Мне было всё равно.
Двадцать девятого я собрала вещи. Чемодан детям, сумка себе, рюкзак Виктору. Продукты, игры, книги.
Виктор смотрел, как я укладываю, но не помогал.
— Ты правда поедешь? — спросила дочка вечером.
— Конечно. Обещала же.
Она обняла меня крепко.
Тридцатого выехали в девять утра. Виктор сел за руль молча. Дети на заднем сиденье возились, смотрели в окна.
Я сидела рядом, смотрела на дорогу. За городом начинался лес — белый, тихий, укутанный снегом.
Дом оказался лучше, чем на фотографиях. Деревянный, тёплый, с огромными окнами. Камин уже горел, хозяева оставили дрова и растопку.
Дети сразу побежали исследовать комнаты. Я стояла у окна, смотрела на снег за стеклом.
Виктор разгружал машину. Носил сумки молча, не глядя на меня.
Вечером мы накрывали стол вчетвером. Дети резали овощи, я жарила мясо, Виктор открывал консервы. Тихо, без суеты.
В одиннадцать часов сели за стол. Я зажгла свечи, налила детям сок, себе и Виктору вино.
Мы чокались молча. За окном падал снег, в камине потрескивали дрова.
Дочка болтала без умолку, рассказывала про школу, про подруг. Сын играл на телефоне, иногда вставлял реплики.
Виктор сидел тихо. Ел медленно, не поднимая глаз.
После полуночи дети побежали на улицу — пускать петарды. Мы остались вдвоём.
Я собирала со стола. Он помогал, молча передавал тарелки.
— Мать плакала, — сказал он тихо.
Я вытирала посуду.
— Знаю.
— Говорит, ты их предала.
Я положила полотенце.
— Виктор, меня не спросили. Объявили, что праздник будет у меня дома, что я буду готовить на двенадцать человек. Никто не подумал, что у меня могут быть другие планы.
Он молчал.
— Ты даже не спросил. Просто сказал — мать решила.
Он опустился на стул.
— Я думал, тебе не важно.
— Важно. Очень.
Мы сидели в тишине. За окном дети смеялись, хлопали петарды.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь отдыхаем. До третьего. Потом вернёмся домой.
— А мать?
— Твоя мать — твоя забота. Я больше не буду молча соглашаться на чужие планы.
Он кивнул. Медленно, устало.
Мы просидели на кухне до двух ночей. Пили чай, смотрели в окно. Говорили мало.
Первого января дети проснулись поздно. Мы пошли гулять в лес. Снег был глубокий, чистый. Мы лепили снеговика, катались с горки, кидались снежками.
Виктор тоже играл. Сначала неохотно, потом азартно. Смеялся, падал в сугробы, тащил дочку на санках.
Вечером сидели у камина. Жарили зефир на шампурах, пили какао.
Дети заснули рано, устали. Мы с Виктором остались у огня.
— Тут хорошо, — сказал он. — Правда хорошо.
Я кивнула.
— Когда в последний раз мы так, вчетвером?
Я молчала. Не помнила.
Второго января пошёл сильный снег. Мы весь день сидели дома. Играли в настольные игры, читали вслух, пекли печенье.
Телефон Виктора звонил раз в час. Он не брал трубку. К вечеру выключил совсем.
Сидел на диване, смотрел в камин.
— Знаешь, — сказал он медленно. — Я тоже устал. От этих сборов, от суеты. От того, что мать всё решает за нас.
Я посмотрела на него.
— Просто всегда было проще согласиться.
— Теперь нет, — сказала я тихо.
Третьего выехали после обеда. Дети ныли, не хотели уезжать. Виктор пообещал, что вернёмся на майские.
Я смотрела в зеркало заднего вида, как дом уменьшался, исчезал за деревьями.
Внутри было ровно и спокойно.
Вернулись домой к вечеру. Квартира встретила тишиной и холодом. Я открыла окна, включила обогреватель.
На кухонном столе записка от свекрови. Виктор её прочитал, скомкал, выбросил.
Я не спросила, что там написано.
Следующие дни мы приходили в себя. Разбирали вещи, приводили квартиру в порядок, возвращались к обычной жизни.
Мать Виктора не звонила неделю. Потом всё-таки набрала номер. Он разговаривал коротко, сдержанно.
Когда повесил трубку, сказал: она приглашает нас на ужин.
Я кивнула.
— Пойдёшь?
— Пойду. Но планы за меня больше никто не строит.
Он согласился.
Мы пошли к ней через неделю. Она встретила нас холодно, без объятий. Накрыла стол, говорила мало.
За ужином было натянуто. Дети чувствовали напряжение, вели себя тихо.
Уходили рано. Прощались сдержанно.
По дороге домой Виктор сказал: она не простит.
Может быть, ответила я. Но это её право.
Отношения со свекровью остались прохладными. Мы встречались на дни рождения, на важные даты. Вежливо, без тепла.
Она больше не объявляла нам планы, не решала за нас. Спрашивала, уточняла, ждала ответа.
Виктор изменился. Стал задавать мне вопросы, советоваться, учитывать моё мнение. Медленно, постепенно, но менялся.
На следующий Новый год мы снова поехали за город. Сняли тот же дом, провели праздники вчетвером.
Родня обиделась снова, но уже меньше. Привыкли.
Я больше не соглашалась молча на чужие планы. Говорила нет, когда это было нужно. Отстаивала своё право решать.
Это было не всегда просто. Но это было честно.
Могла ли я поступить иначе, или только такой шаг заставил их услышать меня?
Свекровь весь январь рассказывала родственникам, как невестка сорвала семейный праздник и увезла внуков непонятно куда, хотя всё было согласовано и продукты уже закуплены. Сестра Виктора не разговаривала со мной три месяца, при встрече отворачивалась и делала вид, что не замечает. Зато моя подруга Олеся, узнав эту историю, только рассмеялась: "Красавица! Я пять лет терпела эти сборища, пока не поставила ультиматум — либо спрашиваете меня, либо отмечаете без меня. Помогло".