— Алло, тетя Галя? Мы уже выезжаем, навигатор показывает сорок минут, пробки жуткие, снегом всё завалило. Кстати, совсем забыла предупредить… — голос в трубке звенел, как натянутая струна, перекрывая шум кипящего чайника. — Я тут перешла на новую систему питания. Врач посоветовал, ну и для энергии, знаете ли. В общем, я не ем майонез, глютен, лактозу и мясо. Рыбу тоже, там ртуть. Но вы же что-нибудь найдёте мне приготовить? Салатик какой-нибудь легкий, без заправки? Ну всё, целую, скоро будем!
В трубке пикнуло и затихло. Галина Петровна оцепенела, прижимая к груди старенький мобильник, словно он мог её укусить. Она медленно перевела взгляд на кухонный стол.
Стол ломился. Это был не просто ужин, это был триумф кулинарного искусства, результат двух бессонных ночей и трех часов стояния у плиты сегодня.
В центре возвышалась утка с яблоками, глянцевая, румяная, источающая такой аромат, что даже соседский кот Мурзик скребся в дверь с лестничной площадки. Вокруг утки, как свита вокруг королевы, расположились салатницы. Классический «Оливье» с домашней бужениной (майонез!), «Селедка под шубой» (майонез и рыба!), пирожки с капустой и мясом (глютен! дрожжи!), сырная нарезка трех видов (лактоза!), картофельное пюре на сливках и сливочном масле (лактозная бомба!).
— Витя! — слабо позвала Галина. Ноги вдруг стали ватными, она опустилась на табуретку, чувствуя, как предательски кольнуло под лопаткой.
На кухню, шлепая стоптанными тапками, заглянул муж. В очках на кончике носа, с газетой в руках — он так и не привык читать новости в телефоне.
— Чего шумишь, мать? Приехали уже племянничек с этой... как её... фифой?
— Витя, она не ест ничего, — прошептала Галина, обводя рукой стол. — Вообще ничего. Ни мяса, ни хлеба, ни молока, ни майонеза.
— То есть как? — Виктор Петрович поправил очки и с подозрением посмотрел на утку. — Заболела, что ли? Язва?
— Нет. Система питания. Для энергии. Звонила сейчас. Через сорок минут будут. Сказала: «Найдите мне что-нибудь».
Виктор хмыкнул, подошел к столу и отломил кусочек румяной корочки от пирожка.
— Ну так найди. Вон, огурец в холодильнике лежит. Помой и дай.
— Витя, ты не понимаешь! — Галина вскочила, забыв про боль в ногах. — Это же смотрины! Вадик первый раз жену привозит. Мы не виделись три года, он из самой Москвы едет. Как я её огурцом встречу? Позор какой! Скажет: тётка в провинции совсем одичала, гостей пустым столом встречает.
Она заметалась по кухне. Пять квадратных метров вдруг показались клеткой. За окном, хоть было всего четыре часа дня, уже навалилась плотная, вязкая темнота. Ноябрь в этом году выдался гнусным: вместо чистого снега — серая каша, вместо морозца — промозглая сырость, от которой ныли суставы и отклеивались обои в прихожей.
Галина распахнула холодильник. Свет лампочки выхватил одинокую банку маринованных помидоров (нельзя, уксус и соль!), пачку творога (лактоза!), кусок колбасы и вчерашний борщ на свиной косточке.
— Господи, — простонала она. — Глютен — это же мука? Значит, хлеб нельзя. Пироги нельзя. Макароны нельзя. Что ей дать-то? Гречку? Пустую?
Она схватила кастрюлю, кинулась к шкафчику с крупами. Руки дрожали. Банка с рисом выскользнула, с грохотом ударилась о пол, крышка отлетела, и белые зерна веером брызнули по старому линолеуму.
— Да чтоб тебя! — вырвалось у Галины. Слёзы обиды подступили к горлу.
Она старалась. Она так старалась! Потратила половину пенсии. Искала фермерскую утку на рынке, торговалась с неуступчивой теткой в мясном ряду. Выбирала самые крепкие антоновские яблоки. Ночью, пока Витя храпел, она месила тесто, чтобы оно подошло к утру идеально. Она хотела показать Вадику, которого нянчила всё детство, пока сестра устраивала личную жизнь, что здесь его любят. Что здесь — дом.
А теперь выясняется, что её любовь — это яд. Глютен. Токсины.
— Оставь, я подмету, — Виктор мягко отодвинул её плечом, взял веник. — Галь, ну чего ты убиваешься? Ну свари ты ей картошку в мундире. И капусту квашеную положи. Постнее некуда.
— Картошка — это крахмал! — истерично всхлипнула Галина. — А вдруг ей и крахмал нельзя? Она же сказала — для энергии! Откуда в картошке энергия, там одни калории!
В дверь позвонили.
Галина замерла. Часы на стене показывали, что прошло всего двадцать минут.
— Они же сказали — сорок... — прошептала она, лихорадочно сдергивая фартук и поправляя прическу перед темным отражением в оконном стекле.
— Летели, видать, на крыльях любви, — буркнул Виктор и пошел открывать.
В прихожую ворвался клуб холодного воздуха, запах дорогих духов вперемешку с сыростью улицы и громкий смех.
— А вот и мы! Сюрприз! Пробки рассосались! — Вадик, высокий, раздавшийся в плечах, с модной бородой, заполнил собой всё пространство. Он обнял Галину так, что у неё хрустнули косточки. — Тетя Галя, ты совсем не меняешься! Всё такая же... уютная.
За его спиной возникла тонкая, как тростинка, фигура. Илона.
Галина ожидала увидеть кого угодно, но только не это. Илона была одета во все бежевое — бежевое пальто, бежевые сапоги на шпильке, которая явно не подходила для местного гололеда, и огромный бежевый шарф. Она выглядела стерильной. Инородной в их узкой прихожей с ковриком в полоску и вешалкой, заваленной куртками.
— Здравствуйте, — Илона улыбнулась одними губами. Глаза её, холодные и цепкие, мгновенно просканировали пространство: старые тапочки Виктора, потертость на обоях, кошачий лоток в углу. — Вадик столько о вас рассказывал.
— Проходите, проходите, деточки, — Галина суетилась, пытаясь изобразить радость, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Тапочки вот... новые купила, специально.
— Ой, нет, спасибо, я со своими, — Илона брезгливо отстранилась от предложенных тапок и извлекла из сумочки тонкие, похожие на балетные пуанты, следочки.
Они прошли в комнату. Стол сиял парадной скатертью. Утка благоухала.
Илона остановилась в дверях, и её ноздри слегка затрепетали.
— Оу... — протянула она. — Какой... густой запах. Животный такой. Вадик, открой форточку, пожалуйста, а то здесь дышать нечем.
Виктор Петрович крякнул, но промолчал. Вадик послушно дернул ручку старой рамы. С улицы потянуло промозглым холодом, моментально выстужая комнату.
— Садитесь, гости дорогие, — голос Галины предательски дрогнул. — Вадик, тебе вот, ножку, как ты любишь. Картошечки?
Она начала накладывать еду племяннику, стараясь не смотреть на пустую тарелку Илоны.
— Илоночка, — обратилась она к гостье, чувствуя себя школьницей, не выучившей урок. — Я тут... в общем, я нарезала овощи. Помидоры, огурцы. Свежие. И зелень. Петрушка, укроп. Свое, с дачи замороженное, но аромат сохранился.
— Замороженное? — Илона приподняла идеально выщипанную бровь. — Ну ладно. Давайте ваши овощи. Только без масла, пожалуйста. Надеюсь, вы доску мыли после мяса, прежде чем резать?
Галина метнулась на кухню. В груди пекло. "Доску мыли"... Да у неё на кухне чище, чем в операционной! Она достала тарелку с нарезкой. Огурцы выглядели жалко — бледные, тепличные, совсем не пахнущие летом.
Вернувшись, она поставила тарелку перед Илоной. Та вилкой, двумя пальчиками, подцепила кружок помидора, понюхала и положила обратно.
— Вадик, ты уверен, что тебе стоит это есть? — вдруг спросила она, глядя, как муж с аппетитом уплетает утку. — Там же холестерин зашкаливает. И глютен в тесте. Ты же обещал следить за собой. У тебя лицо отечет завтра.
Вадик замер с куском пирога во рту. Покраснел.
— Илон, ну один раз-то можно. Тетя Галя старалась. Это же вкус детства.
— Вкус детства — это привычка к пищевому мусору, — отрезала Илона мягким, но стальным голосом. — Тетя Галя, у вас есть вода? Только не из-под крана, и не кипяченая. Бутилированная?
— Нет... — растерялась Галина. — У нас фильтр хороший, "Аквафор".
— Ладно, я попью свою.
Разговор не клеился. Виктор Петрович молча жевал, уткнувшись в тарелку, стараясь не встречаться глазами с женой. Вадик, явно чувствуя себя виноватым, пытался шутить, рассказывал про новую работу в банке, про ипотеку, но каждый раз натыкался на ледяной взгляд жены и сбивался.
— А вы, Галина Петровна, всё так и живете здесь? — вдруг спросила Илона, оглядывая сервант с хрусталем. — Ремонт не планируете? Сейчас этот стиль... «бабушкин шик», конечно, не в моде, но если всё выкинуть, стены снести...
— Нам нравится, — глухо ответил Виктор. — Нам удобно.
— Удобно — это когда эргономично, — парировала Илона, отпивая воду. — А здесь... энергетика застоя. Вещи копят память, и не всегда хорошую. Вот этот ковер на стене — это же пылесборник. Аллерген. Вы поэтому так часто болеете? Вадик говорил, у вас давление.
— У меня давление от погоды, — резко сказала Галина. Она чувствовала, как внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, горячая волна. Не от обиды за утку. А от тона. От этого вежливого, снисходительного тона, которым разговаривают с неразумными детьми или выжившими из ума стариками.
— От питания и окружения, — наставительно поправила Илона. — Кстати, мне нужно в дамскую комнату. Надеюсь, там полотенце для рук свежее?
Она встала и вышла, цокая каблуками по паркету.
Как только дверь за ней закрылась, Вадик выдохнул и виновато улыбнулся:
— Теть Галь, ты не обижайся. Она хорошая, просто помешана на ЗОЖ. У неё свой блог, подписчики, марафоны. Она мне жизнь спасла, можно сказать, я ж весил сто килограмм, а сейчас восемьдесят пять!
— Блог — это хорошо, — буркнул Виктор, наливая себе рюмку настойки, несмотря на укоризненный взгляд жены. — А совесть иметь тоже надо. Тётка два дня у плиты стояла.
— Дядь Вить, ну время такое... — начал Вадик.
Галина тоже встала.
— Я принесу чай. Зеленый есть, без добавок. Может, хоть чай она выпьет.
Она вышла в коридор, направляясь к кухне. Дверь в ванную была приоткрыта — замок там заедал уже лет пять, и нужно было сильно хлопнуть, чтобы закрыть плотно. Илона, видимо, этого не знала или побрезговала трогать ручку лишний раз.
Шум воды не лился. Зато слышался голос. Приглушенный, быстрый, деловой. Совсем не тот, которым Илона говорила за столом.
Галина замерла. Она знала, что подслушивать нехорошо. Мама учила её, что это низость. Но ноги сами приросли к полу возле вешалки с пальто.
— ...Да, мам, всё как ты говорила. Совок жуткий. Вонь стоит — не продохнуть, жареным луком и старостью. — Пауза. — Да они сами скоро загнутся с таким питанием, ты бы видела этот стол. Жир на жире. Старик вообще выглядит плохо, красный весь. Тётка — клуша типичная, бегает, суетится, в рот заглядывает. Вадик мямлит, конечно, но я его дожму. — Илона хмыкнула. — К лету, думаю, вопрос решим. Им этот "трешка" в центре на двоих — жирно слишком. Продадим, купим им студию где-нибудь в Новой Москве, "ближе к природе", а разницу — на первый взнос за тот таунхаус. Они же простак, мам. Им скажи, что экология плохая — они и поверят. Вадик уже обработан. Всё, выхожу, а то там, кажется, чай несут с мышьяком.
Галина прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Сердце ухнуло куда-то вниз, в желудок, и там взорвалось ледяными осколками.
Так это не про майонез.
И не про глютен.
И не про здоровье Вадика.
Это про их квартиру. Про их дом, в котором вырос Вадик, в который они с Витей вложили всю душу. Про тот самый "совок", который хотят разменять на бетонную коробку в полях, чтобы фифа в бежевом пальто могла купить себе таунхаус.
И Вадик — её любимый Вадик, которому она носила пирожки в общежитие, которому давала деньги тайком от мужа — он "обработан". Он в курсе.
Галина Петровна медленно опустила руку. Спина её, обычно чуть сутулая от груза сумок и прожитых лет, вдруг выпрямилась. В глазах, минуту назад полных слез и растерянности, появился сухой, злой блеск. Она посмотрела на свои руки — рабочие, с короткими ногтями, с пятнышком от свеклы на пальце. Руки, которые Илона назвала руками "клуши".
Она развернулась и пошла на кухню.
Чайник закипел и щелкнул, отключаясь. Но заваривать чай она не стала.
Галина открыла нижний ящик стола. Достала оттуда большую, тяжелую разделочную доску — ту самую, на которой рубила мясо. Потом взяла самый большой нож. И кусок черного, бородинского хлеба. Отрезала ломоть. Щедро, от души, намазала его толстым слоем горчицы. Сверху шлепнула кусок сала — настоящего, с прожилками, с чесночком.
Положила этот "бутерброд" на самую красивую тарелку с золотой каемкой.
— Энергия, говоришь? — прошептала она в тишину кухни. — Ну, сейчас будет тебе энергия.
Она взяла тарелку и решительным шагом направилась обратно в комнату. В этот момент дверь ванной открылась, и Илона вышла в коридор, пряча телефон в карман. Они столкнулись нос к носу.
Илона улыбнулась — той самой, змеиной улыбкой.
— Ой, Галина Петровна, а что это у нас такое? Вы решили сами перекусить? Правильно, в вашем возрасте режим нарушать нельзя.
Галина посмотрела ей прямо в глаза. Спокойно. Жутко.
— Нет, деточка. Это я тебе принесла. Специальное угощение. Перед дорогой.
— В смысле — перед дорогой? — улыбка Илоны дрогнула. — Мы же только приехали. Мы с ночевкой, Вадик сказал...
Галина шагнула вперед, заставляя гостью попятиться обратно к двери комнаты, где за столом сидели ничего не подозревающие мужчины.
— А планы меняются, Илона. Как и системы питания.
Она вошла в комнату и с громким стуком поставила тарелку с салом и хлебом прямо перед Вадиком, перекрывая ему доступ к утке.
Виктор и Вадик синхронно подняли головы. В комнате повисла звенящая тишина. Даже капающий кран на кухне, казалось, затих.
— Тетя Галь? — Вадик удивленно моргнул. — Ты чего? Это... кому?
— Это, Вадик, тест, — громко и четко произнесла Галина Петровна, не глядя на племянника, а сверля взглядом побледневшую Илону, застывшую в дверях. — Тест на совместимость с этой квартирой. В ней, знаешь ли, очень плохая экология для предателей. Тут стены всё слышат. Даже через шум воды.
Виктор Петрович медленно отложил вилку. Он знал этот тон жены. Он слышал его всего два раза в жизни: когда их топили соседи и когда его пытались обсчитать в ЖЭКе. Оба раза для оппонентов это заканчивалось плохо.
— Галя? — тихо спросил он. — Что случилось?
Галина повернулась к мужу. Лицо её горело, но голос был твердым, как гранит.
— А случилось то, Витя, что нам с тобой пора собирать вещи. Только не в студию в Новой Москве, как планируют наши гости, а кое-куда подальше. Но сначала... — она снова повернулась к Илоне, — сначала мы обсудим меню. Вадик, твоя жена очень переживает за моё здоровье. Так вот, я решила его поправить. Прямо сейчас.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ