Пять миллионов рублей. Сумма, которая не умещалась в голове. Она звенела в ушах навязчивым, нереальным перезвоном, смешиваясь со стуком каблуков по асфальту. Алина шла от нотариуса и постоянно поправляла на плече ремешок сумки, будто заветная копия завещания могла выскользнуть и улететь на ветру.
Пять миллионов. Ей, Алине Сергеевой, скромному бухгалтеру из маленькой конторы, за тридцать, без мужа, без детей, с ипотекой на однушку родителей. Этой суммой с ней разговаривала из небытия тетя Люда, сестра отца, которую все считали чудаковатой и бедной. Оказалось, не такой уж и бедной. И совсем не забывшей свою племянницу.
Мысли путались, строились в радужные планы. Погасить ипотеку. Наконец-то поехать в отпуск не на дачу, а к морю. Сменить эту убивающую душу работу. Может, даже курсы какие-то пройти. Ощущение было таким головокружительным, что она, подходя к своему старому пятиэтажному дому, даже не сразу заметила фигуру в темном платке у подъезда.
— Девушка, подайте на хлебушек, Христос подаст, — привычно прозвучал хриплый голос.
Алина вздрогнула, порылась в кошельке, достала пятьдесят рублей. Женщина, цыганка лет шестидесяти с усталым, иссеченным морщинами лицом, взяла купюру, но не отпустила ее руку. Ее пальцы были удивительно цепкими и холодными.
— Спасибо, дитятко. Добрая ты. — Темные глаза, умные и пронзительные, впились в Алину. Цыганка пристально смотрела ей в лицо, будто читала по нему, как по книге. Взгляд скользнул на конверт в сумке, торчащий из папки. — Радость-то твоя… тяжелая. Золотая клетка.
Алина поежилась и попыталась мягко высвободить руку.
—Что вы? Это просто… бумаги.
— Не бумаги, а кровь в конверте, — тихо, но очень четко проговорила женщина. Она наклонилась ближе, и от нее пахнуло полынью и старой одеждой. — Слушай бабу Настю. Не ходи туда сейчас. Домой. Там беда на пороге сидит, ждет тебя. Эти деньги — они не благословение, а испытание. Сожгут они тебя.
Легкий мороз пробежал по коже. Глупости. Деревенское суеверие. Но почему-то стало не по себе.
—Какая беда? Что вы такое говорите?
— Не слепая я, вижу ауру. Черная она у порога твоего. Родная кровь, да чужая. Не ходи, пока они не ушли. Загляни лучше в окошко, увидишь всё сама. — Баба Настя резко отпустила ее руку и отвернулась, завернувшись в платок, будто разговор был окончен.
Алина, сбитая с толку, медленно поднялась на крыльцо. Рука сама потянулась к домофону, но замерла в сантиметре от кнопки. Что за бред? Цыганка нашептала какую-то чушь, чтобы выманить еще денег. Надо просто зайти, выпить чаю, прийти в себя. Позвонить Кате, брату… Обрадовать.
Но ноги не шли. В животе сковало странное, ледяное предчувствие. «Загляни в окошко». Ее квартира была на первом этаже. Жалюзи в гостиной она редко закрывала наглухо.
Сердце застучало гулко и тревожно. Обойдя куст сирени, она прокралась по узкому проходу между домом и гаражом к своему окну. Со стороны улицы оно было высоко, но тут, со двора, можно было заглянуть, встав на цоколь.
Алина осторожно, словно преступница, поставила сумку на землю и приподнялась на цоколе, ухватившись за холодный отлив. Взгляд упал в проем между ламелями жалюзи.
В ее гостиной горел свет. Яркий, праздничный. И было полно людей.
За столом, на ее собственном диванчике, развалясь, сидел ее старший брат Денис. Он ораторствовал, размахивая рукой, с сигаретой в пальцах. Рядом, подобрав ноги и с жадным блеском в глазах, висела на его плече его жена Марина. Она что-то оживленно говорила, кивая.
В кресле, которое Алина с любовью купила на первую зарплату, восседал дядя Вадим, отецский брат. Он расстегнул пиджак, держал в руке чашку — ее, алинину, любимую чашку с котятами — и с видом хозяина что-то веско изрекал.
У окна, спиной к ней, стояла младшая сестра Катя. Она была напряжена, видно было по сведенным плечам. Она не участвовала в разговоре, просто смотрела в пол.
На столе стояла бутылка дорогого, как сразу поняла Алина, вина. И тарелка с ее же печеньем «Юбилейное». Они устроили пир. В ее доме. Без нее.
И тут Денис громко рассмеялся, и слова донеслись сквозь стекло, приглушенные, но ясные:
— Да брось ты переживать, Вадим Иваныч! Она же тряпка! Придет, мы ее уговорим по-хорошему. Не согласится — найдем рычаги. Эти деньги должны остаться в семье! Нельзя такое сокровище доверять одной псинке!
Марина что-то поддакнула, и все закивали.
Алина почувствовала, как почва уходит из-под ног. Ее пальцы свело судорогой на холодном бетоне цоколя. В ушах зазвенело. Воздух перестал поступать в легкие.
Она медленно, очень медленно сползла вниз, прислонилась спиной к холодной стене дома и закрыла ладонью рот, чтобы не закричать.
Пять миллионов. И вот он, первый урок. Цыганка не соврала. Беда ждала на пороге. И имя ей было — семья.
Спиной, прижатой к шершавой стене дома, Алина чувствовала леденящий холод, проникающий сквозь тонкую ткань весеннего пальто. Но внутри горело. Горело стыдом, обидой и такой яростной, всесокрушающей злостью, что хотелось вломиться в квартиру и крушить всё на своем пути. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы.
Она зажмурилась, пытаясь перевести дух. Шум в ушах понемногу отступал, сменяясь навязчивым, четким гулом. «Тряпка. Псинка. Рычаги». Эти слова, произнесенные родным братом, бились в висках, как молотки.
Еще один рывок — и она снова приподнялась к щели в жалюзи. Теперь говорил дядя Вадим. Он отхлебнул из ее чашки, поставил ее с осторожным стуком на журнальный столик, который когда-то выбирал ее отец.
— Эмоции в сторону, — сказал он голосом, привыкшим раздавать указания. — Нужен системный подход. Завещание, говорит нотариус, оформлено правильно. Оспаривать его напрямую — дорого и долго. Но у нас есть другой путь. Алина после смерти родителей была в тяжелом состоянии, все помнят? Депрессия, апатия. Ходила к психотерапевту. Это факт.
Марина, жена брата, жадно кивнула, ее лицо озарилось пониманием.
— Да, да! Она же вообще из дома не выходила месяц! Я сама ей супы носила!
— Вот именно, — дядя Вадим позволил себе тонкую, удовлетворенную улыбку. — Мы, как обеспокоенные родственники, можем инициировать вопрос о ее недееспособности. Временно, для ее же блага. Чтобы она не навредила себе, не спустила эти деньги в первую же неделю. Суд назначит психиатрическую экспертизу. Пока она будет идти, деньги будут заморожены. А опекуном, разумеется, временным, суд скорее всего назначит ближайшего родственника — Дениса.
Денис выпрямился на диване, его лицо выражало неподдельную гордость, будто ему предложили высокий пост.
— А я, как ответственный брат, буду этими средствами грамотно распоряжаться. На благо семьи, естественно.
Катя, младшая сестра, стоявшая у окна, резко обернулась. Ее голос, обычно тихий, прозвучал надтреснуто и громко:
— Вы что, с ума сошли?! Какую недееспособность? Алина абсолютно адекватна! Это же просто подло!
Дядя Вадим холодно посмотрел на нее.
— Катюша, успокойся. Никто не говорит, что она сумасшедшая. Речь о временной неспособности распоряжаться крупными средствами в состоянии стресса. Мы же о ней заботимся. А тебе, — он сделал многозначительную паузу, — мы поможем с институтом. Обещаю. Твоя доля будет. Все останутся в плюсе. Кроме, возможно, ее сомнительных друзей и аферистов, которые уже наверняка крутятся вокруг.
Катя замолчала, ее плечи снова ссутулились. Она потупила взгляд, играя краем шерстяного свитера. Сопротивление было сломлено обещанием и давлением авторитета.
Алина смотрела на эту сцену, и злость начала кристаллизоваться во что-то твердое, холодное и расчетливое. Острая паника отступила. Перед ней был враг. Не абстрактная «беда», а конкретные люди с конкретным, подлым планом. Они не просто хотели выпросить денег. Они хотели отнять у нее всё: свободу, достоинство, право самой решать. Объявить сумасшедшей. Использовать ее прошлое горе как оружие против нее.
Марина тем временем встала и направилась на кухню, видимо, чтобы налить еще вина. Проходя мимо книжной полки, она без тени смущения взяла с нее небольшую фарфоровую статуэтку балерины — подарок Алине от мамы на шестнадцатилетие. Повертела в руках, равнодушно поставила обратно, но не на свое место, а криво, на самый край.
Этот мелкий, бытовой жест окончательно вывел Алину из оцепенения. Они не просто обсуждали ее жизнь в ее доме. Они уже чувствовали себя хозяевами. Ходили по ее квартире, трогали ее вещи, строили планы, как лучше ее обокрасть и унизить.
Она больше не могла этого видеть. Медленно, стараясь не издавать ни звука, она спустилась с цоколя, подняла с земли сумку с завещанием. Ее руки больше не дрожали.
Она не пошла к подъезду. Она шаг за шагом отступала вглубь двора, в тень старых тополей, все дальше от света своих окон. Потом развернулась и быстрыми, решительными шагами пошла к выходу на соседнюю улицу.
Мысли работали с четкостью, которой она сама от себя не ожидала. Домой она не пойдет. Ночевать там, где сейчас сидят эти люди, — невозможно. У нее была подруга, но вовлекать ее в этот скандал не хотелось. Отель. Нужен был недорогой, неприметный отель на другом конце города.
Доходя до оживленной улицы, она нащупала в кармане телефон. Экран вспыхнул, показав несколько пропущенных вызовов от Дениса и одно сообщение от Кати: «Аль, ты где? Все в сборе, ждем тебя! 😊».
Циничная, маленькая ложь в этом смайлике вызвала новую волну тошноты. Алина выключила телефон. Мир сузился до двух задач: найти убежище и понять, что делать дальше.
Она поймала первую попавшуюся свободную машину такси, назвала адрес небольшой гостиницы у вокзала, которую когда-то видела в рекламе. Сидя на заднем сиденье, глядя на мелькающие в сумерках фонари, она анализировала каждого.
Денис. Брат, который всегда считал ее слабой и глупой. Для которого она была «младшей сестренкой», вечно чего-то недостойной. Его жадность была прямой и грубой.
Марина. Ее вечная неудовлетворенность, зависть к чужой, даже самой скромной, самостоятельности. Она видела в этих деньгах легкий выход из своих кредитов, возможность похвастаться перед подругами. И ей совершенно не важно было, через что придется пройти Алине.
Дядя Вадим. Самый опасный. Холодный, расчетливый. Он говорил не о деньгах, а о «системном подходе». Он знал законы, знал, как их обойти. Он готов был уничтожить ее репутацию, чтобы получить контроль. Почему? Просто ли для наживы? Или была другая причина?
И Катя… Слабая, запуганная. Предала молчанием, но хоть попыталась возразить. В ее сообщении сквозила тревога. Она была пешкой, которой дядя Вадим уже пообещал подачку.
Такси остановилось у невзрачного здания с вывеской «Гостиница «Кочевник»». Алина расплатилась, взяла ключ от номера на сутки. Маленькая комната с запахом дезинфекции и старого ковра стала ее крепостью.
Она села на жесткий матрас, поставив сумку с завещанием перед собой. Пять миллионов лежали в ней, как граната с выдернутой чекой. Эти деньги уже начали взрывать ее жизнь.
Но теперь она это видела. И если они думали, что имеют дело с «тряпкой», они жестоко ошибались. Первый шок прошел. На смену ему приходило холодное, ясное понимание: началась война. И отступать ей было некуда.
Ночь в гостиничном номере тянулась бесконечно. Алина не смыкала глаз. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в темноту, где на потолке от уличного фонаря дрожали смутные тени. Мысли, острые и тяжелые, как осколки, крутились в голове, складываясь в жуткую мозаику. «Недееспособность». Это слово жгло изнутри. Они не просто хотели денег. Они хотели стереть ее как личность. Сделать бесправной, чтобы потом, с деланным сожалением, говорить: «Мы же предупреждали, она больная, ей нельзя доверять».
Под утро, когда за окном посветлело, она набралась смелости и включила телефон. Он завибрировал, забился сообщениями и уведомлениями о пропущенных вызовах. Десять от Дениса, три от дяди Вадима, пять от незнакомого номера (Марина, не иначе). И еще три сообщения от Кати. Они шли хронологически.
Первое, вчерашнее: «Аль, ты где? Все в сборе, ждем тебя! 😊»
Второе,поздно вечером: «Алина, выйди на связь. Все волнуются. Денис вообще чуть ли не в полицию хочет звонить».
И третье,отправленное час назад, в пять утра: «Сестренка, если ты это читаешь… Мне страшно. Они что-то замышляют против тебя. Что-то серьезное. Я не знаю, что делать. Встретимся? Только никому ни слова. Пожалуйста».
В этом «пожалуйста» слышалась настоящая, детская мольба. Алина сжала телефон в ладони. Доверять нельзя никому. Это могла быть ловушка. Катя уже один раз предала, пусть и молчанием. Но в ее голосе вчера прозвучало искреннее возмущение. И страх. Страх — это то, что Алина могла проверить и понять.
Она ответила коротко и сухо, выбрав нейтральное, публичное место: «Центральный парк. Кафе «У фонтана». 12:00. Придешь одна. Если увижу кого-то из них — уйду, и ты меня больше никогда не увидишь».
Ответ пришел почти мгновенно: «Хорошо. Одна».
Кафе «У фонтана» было полупустым в этот будний день. Алина выбрала столик в самом углу, откуда был виден весь павильон и подходы к нему. Она пришла на час раньше, чтобы занять позицию. В руках она сжимала холодную чашку эспрессо, но пить не могла. Каждый нерв был натянут струной.
Ровно в двенадцать она увидела Катю. Сестра шла, опустив голову, закутанная в большой вязаный шарф, будто хотела спрятаться. Она огляделась, заметила Алину и робко направилась к ее столику. Глаза у Кати были красными, опухшими от слез или бессонницы.
— Привет, — тихо сказала Катя, с трудом выговаривая слово.
—Присаживайся, — ответила Алина. Ее собственный голос прозвучал непривычно твердо и холодно.
Катя скинула с плеч рюкзак, устроилась на стуле, не решаясь снять пальто. Она не знала, куда девать руки.
— Ты… ты вчера все слышала? — выдохнула она наконец, глядя на Алину испуганно, виновато.
— Достаточно, — кивнула Алина. — Видела и слышала. Мой дом, мое вино, мои чашки. И планы на мою жизнь. Так что «волновались» вы там, я так поняла, исключительно о судьбе денег.
— Алина, я… я не знала, что они ТАКОЕ придумают! Я думала, просто будут просить поделиться, уговаривать… А когда дядя Вадим начал про недееспособность… — у Кати задрожала нижняя губа, глаза снова наполнились слезами. — Это же ужасно! Это же преступление!
— А ты что сделала, Катя? Ты встала и ушла? Ты пригрозила им, что все расскажешь мне? — спросила Алина, и в ее голосе прозвучала горечь.
Катя потупилась, слеза упала на пластиковую поверхность стола.
— Нет. Я… я испугалась. Дядя Вадим так страшно на меня посмотрел. А Денис сказал, что если я испорчу «общее дело», то мне не видать ни копейки, и родительскую квартиру они выпишут на себя, а меня… а меня выгонят. И еще про тебя… — она замолчала.
— Что про меня?
—Что ты все равно не справишься, что тобой уже мошенники вертят, и что мы, как семья, должны тебя защитить. Даже от самой себя. И что… что у них есть доказательства твоего неадекватного состояния.
Алина почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек.
— Какие доказательства?
Катя, рыдая уже почти беззвучно, порылась в рюкзаке и достала сложенный вчетверо листок. Это была копия. Справка из частного психологического центра, датированная прошлым годом. В графе «диагноз» стояло: «Реактивная депрессия легкой степени, адаптационное расстройство». Внизу — подпись и печать. Алина действительно ходила туда несколько месяцев после смерти родителей, чтобы справиться с апатией и чувством вины. Она доверяла тому психологу.
— Дядя Вадим говорит, что этой справки, показаний семьи и его связей в суде хватит, чтобы инициировать дело о временном ограничении дееспособности. Он говорит, что у него есть знакомый судья, который «понимает такие семейные ситуации». — Катя всхлипнула. — Они хотят подать документы в конце недели. Как только ты получишь официальное уведомление о вступлении в наследство и примешь деньги. Чтобы сразу заблокировать счет.
Информация обрушилась на Алину тяжелым, холодным грузом. Это было не просто злое намерение. Это был продуманный, подлый план с юридическим фундаментом. Они использовали ее самое уязвимое время, ее горе, как козырь против нее.
— А тебе что обещали за молчание? — спросила Алина, глядя, как дрожит сестрина рука на столе.
—Оплату института до конца. И… и небольшую долю, когда все уладится. Чтоб я съехала от них. — Катя наконец подняла на нее заплаканные глаза. — Алина, прости меня. Я трусиха. Я предатель. Но я не хочу, чтобы они это сделали с тобой. Ты должна это остановить.
Ярость, которую Алина сдерживала, начала подниматься снова, но теперь она была направленной. Не на Катю, а на них. На Дениса, который продавал сестру за ипотеку. На дядю Вадима, который, как паук, плел эту грязную сеть.
— Почему он так активно этим занят? — вдруг спросила Алина. — Дяде Вадиму, вроде бы, не до жиру. У него свой бизнес. Почему он так впился в эти пять миллионов? Ему что, самому нужны деньги?
Катя растерянно пожала плечами.
— Не знаю. Он говорит, что это принцип. Что деньги должны остаться в семье, а не уплыть к чужакам. Что тетя Люда была не в себе, когда завещание писала. Он все время злился, когда вспоминал о ней. Говорил: «Моя родная сестра, а поступила как последняя дур…» — Катя запнулась. — Ну, ты понимаешь.
«Родная сестра». Тетя Люда была родной сестрой дяде Вадиму. И он злился на нее. Очень злился.
— Спасибо, что предупредила, — сказала Алина, и в ее голосе впервые за весь разговор прозвучала не ледяная вежливость, а усталая искренность. — Теперь иди. И сделай вид, что мы не виделись. Скажи им, что я не выхожу на связь. Защити себя.
— А ты что будешь делать? — спросила Катя, испуганно хватая ее за руку.
—То, чего они от меня совсем не ждут, — тихо ответила Алина. — Я буду бороться. И для начала найму самого чертового адвоката в городе.
Слова «самый чертов адвокат в городе» звучали в ушах смело и решительно, но реальность, как всегда, оказалась прозаичнее. Алина провела остаток дня за компьютером в номере, листая отзывы и изучая сайты юридических фирм. Цены повергли ее в шок. Самые громкие имена брали за час консультации сумму, равную ее месячной зарплате. Паника снова начала подбираться к горлу: у нее были пока что только бумаги на наследство, но не сами деньги. Тратить последние сбережения на адвоката, который мог оказаться пустой тратой?
И тут она вспомнила о Лере. Лариса Дмитриевна Соколова, одноклассница. Умница, ботаница, поступившая на юрфак МГУ. Они не были близкими подругами, но сохраняли добрые, уважительные отношения, иногда лайкали посты друг друга. Лера как раз открыла свою небольшую практику в Москве, специализируясь на наследственном и семейном праве. Ее сайт дышал профессионализмом без пафоса, а в разделе «О себе» было честно написано: «Верю, что право должно защищать людей, а не калечить их».
Сомнения грызли: вовлекать ли знакомого человека в этот грязный семейный скандал? Но выбора не было. Нужен был тот, кому можно доверять хоть чуть-чуть. Алина написала Лере короткое сообщение, не вдаваясь в детали: «Лер, привет. Очень нужна профессиональная помощь, дело о наследстве, срочно. Могу я купить у тебя час времени?»
Ответ пришел через десять минут: «Алин, конечно. Завтра в десять утра, мой офис. Адрес пришлю. И не говори ерунды про “купить” — первая консультация для тебя бесплатная. По дружбе».
На следующее утро, в деловом костюме, который она надела, чтобы чувствовать себя увереннее, Алина вошла в небольшой, но стильный офис в центре. Лера, подтянутая, с собранными в тугой узел светлыми волосами, встретила ее без лишних улыбок, деловым рукопожатием.
— Рассказывай, — сказала она, когда они уселись за стол, уставленный стопками дел. — С чего начался кошмар?
И Алина рассказала. Всё. От завещания и шепота цыганки до сцены в окне и исповеди Кати. Говорила ровно, почти монотонно, словно давала показания, и только голос иногда срывался на высоких нотах, когда она доходила до слов «недееспособность» и «справка». Лера слушала внимательно, не перебивая, делая пометки в блокноте. Ее лицо было серьезным, почти непроницаемым.
Когда Алина умолкла, исчерпав себя, Лера отложила ручку и тяжело вздохнула.
— Ну что, Алина… Поздравляю. Твоя семья собрала полный паноптикум подлости. Эмоции оставим за дверью, разберемся с правом. — Она взяла копию завещания и бегло просмотрела ее. — Завещание нотариально удостоверено, формулировки стандартные, оспорить его по формальным признакам почти нереально. Тетя была в ясном уме, насколько я вижу. Значит, они идут другим путем, как ты и сказала.
Она посмотрела на Алину прямым, жестким взглядом.
— Их план, с юридической точки зрения, гадкий, но не безнадежный для них. Если они подадут заявление в суд об ограничении дееспособности, ссылаясь на твое «психическое расстройство», суд ОБЯЗАН назначить судебно-психиатрическую экспертизу. На время ее проведения — а это могут быть недели, а то и месяцы — доступ к крупным денежным средствам может быть временно ограничен решением суда. Опекуном действительно часто назначают близкого родственника. То есть Дениса. И даже если в итоге экспертиза признает тебя абсолютно вменяемой — а я уверена, что признает, — за эти месяцы Денис, как временный опекун, может успеть «распорядиться» твоими деньгами. Вывести их, вложить в какие-то «прогоревшие» проекты дяди Вадима. Вернуть будет невероятно сложно.
Алина почувствовала, как у нее холодеют пальцы.
— То есть они могут это сделать?
— Могут попытаться. Шансы у них есть, особенно если дядя Вадим и правда имеет влияние в местном суде. Это битва не столько за право, сколько за время и процедуры. Их цель — затянуть, запугать, измотать тебя и надавить, чтобы ты сдалась и согласилась на их условия.
— Что мне делать? — спросила Алина, и в ее голосе прозвучала мольба.
— Действовать на опережение, — четко сказала Лера. — Во-первых, тебе нужно вступить в наследство как можно быстрее. Получить официальное свидетельство и переоформить деньги на себя. Пока они просто бумага — они уязвимы. Во-вторых, начинай собирать доказательства. Любые. Смс, сообщения в мессенджерах, записи разговоров. Если они угрожают, давят, шантажируют — это бесценно. В-третьих, мы готовим встречный иск. О злоупотреблении правом, о клевете. Чтобы сразу дать отпор, как только они пошевелятся. И главное — нельзя идти у них на поводу. Никаких переговоров один на один.
— А как насчет этой справки? — Алина с отвращением кивнула на копию, лежавшую на столе.
— Реактивная депрессия — это не основание для лишения дееспособности. Тысячи людей с таким диагнозом прекрасно работают и распоряжаются финансами. Это аргумент для суда, не более. Нам нужно заключение независимого психиатра о твоей полной адекватности. Я дам тебе контакты.
Лера писала список действий на листке, и Алина вдруг почувствовала первую, слабую искорку надежды. У нее появился план. Появился союзник.
— Лер, спасибо, — выдохнула она.
—Не благодари. Это моя работа. А за дружбу мы расплатимся потом, когда ты выиграешь, — Лера наконец позволила себе легкую, ободряющую улыбку. — И, Алина… Будь готова, что давление усилится. Как только они поймут, что ты не сломалась сразу, они перейдут в открытую атаку.
Пророчество Леры сбылось еще до того, как Алина вышла из метро вечером. Ее телефон, который она снова выключила после встречи с Лерой, она включила, только подходя к гостинице. Он сразу же завибрировал. Незнакомый номер. С ощущением тяжелого предчувствия она ответила.
— Наконец-то! — в трубке прогремел голос Дениса. Он был неестественно громким, фальшиво-радостным. — Где ты пропадаешь, сестренка? Мы все переволновались! Мама бы места себе не нашла!
Алина стиснула зубы. Он упомянул маму. Низкий удар.
— Я в порядке, Денис. Мне нужно было побыть одной.
—Одна, с пятью миллионами в кармане, — его голос мгновенно потерял притворную теплоту, став колючим и злым. — Слушай, хватит дуру валять. Все в курсе про наследство. Давай встречаться, обсудим, как по-семейному, по-хорошему. Ты же одна не потянешь такие деньги, тебя обдерут как липку.
— Я разберусь сама, — сказала Алина, стараясь, чтобы голос не дрожал.
—Сама? — он фыркнул. — Ты жизнь свою сама разобрать не можешь! Тетя Люда, видно, тоже не в себе была, раз тебе всё оставила. Мы, родня, не дадим тебе пропасть. Или… — он сделал драматическую паузу, — или тебе придется очень туго. Очень. Ты останешься совсем одна. Мы с Катей, дядя Вадим — мы все против тебя. Кому ты тогда нужна будешь, а?
Угроза висела в воздухе, густая и липкая. Алина закрыла глаза. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Но она вспомнила слова Леры. «Доказательства».
— Ты что, мне угрожаешь, Денис? — спросила она как можно более четко, нажимая на диктофон в приложении.
—Я тебе жизнь объясняю! — закричал он в трубку, теряя остатки терпения. — Ты всегда была дурой, Алина! И деньги тебя не исправят, а добьют! Приезжай, подпишем бумаги у дяди Вадима, он все организует. Получишь свою долю и живи спокойно. Иначе… Иначе мы пойдем другим путем. И тебе будет хуже. Поняла?
— Я все поняла, — тихо сказала Алина.
—То-то же! Жду звонка завтра! — он бросил трубку.
Алина стояла на темной улице, дрожа от унижения и ярости. В ее руке был телефон, а в телефоне — запись. Первое, хрупкое, но реальное оружие. Его голос, его угрозы. Это уже было что-то.
Она подняла голову и посмотрела на освещенные окна гостиницы. Она больше не была той испуганной женщиной, которая смотрела в окно два дня назад. Она была ранена, предана, в нее бросали камни. Но она стояла. И теперь знала, в какую сторону надо бросать камни в ответ.
Пусть думают, что она «дура» и «тряпка». Это будет их главной ошибкой.
Отель «Кочевник» стал не просто убежищем, а оперативным штабом. После разговора с Денисом Алина провела ночь в лихорадочных раздумьях. Запись с его угрозами была сохранена в нескольких копиях, включая облако, доступ к которому она дала Лере. Адвокат одобрила это как первый серьезный козырь. Но одного козыря было мало против продуманной кампании.
Наутро ее снова потянуло туда, к дому. Не из ностальгии, а из потребности увидеть поле боя своими глазами. Она понимала, что это рискованно, но какая-то необъяснимая сила, смесь любопытства и отчаяния, вела ее обратно.
Она вышла на свою улицу со стороны сквера, в капюшоне, стараясь не привлекать внимания. Двор был пуст. Ее окно на первом этаже выглядело слепым — жалюзи были опущены. Возможно, они все еще дежурили внутри, ожидая ее возвращения. Или уже махнули рукой и ушли, чтобы строить новые козни.
Алина прислонилась к знакомому стволу старого тополя, с которого опадали первые клейкие листочки, и смотрела на подъезд. Здесь, в этом дворе, ее жизнь разделилась на «до» и «после». И именно здесь она снова ее увидела.
Цыганка, та самая баба Настя, сидела на лавочке у песочницы, не занятой детьми в такой будний день. Она не просила милостыню, а просто сидела, греясь на слабом весеннем солнце, и смотрела куда-то вдаль. Казалось, она ждала.
Алина замерла. Разум кричал, что это совпадение, что незачем подходить, что это глупо и опасно. Но ноги сами понесли ее через асфальтовую дорожку. Она села на ту же лавочку, на почтительном расстоянии, не глядя на женщину.
— Здравствуйте, — тихо сказала Алина.
—Здравствуй, дитятко, — так же тихо отозвалась баба Настя. Она повернула к ней свое морщинистое лицо. В ее глазах не было ни торжества, ни укора, только глубокая, усталая печаль. — Вижу, послушала меня. И глаза у тебя теперь другие. Не испуганные, а зрячие.
— Вы знали, — не спросила, а констатировала Алина. — Кто они? Что они скажут?
—Я не волшебница, — женщина покачала головой и достала из складок юбок кисет с махоркой. — Я просто много жила. И много людей видела. Вижу — человек с деньгами, но плечи согнуты, будто несет покойника. А вокруг него, в ауре, темные рыбки крутятся. Родные рыбки. Жадные.
— Они хотят отнять у меня не только деньги, — прошептала Алина, глядя на свои руки. — Они хотят объявить меня сумасшедшей. Хотят стереть меня.
Баба Настя долго раскуривала свою самокрутку. Дымок, едкий и горький, смешался с весенним воздухом.
— Самое страшное зло — не от чужака, а от того, чью руку ты в детстве держал, — наконец сказала она. — Твоя беда в том, что ты верила. Верила в слово «семья». А они это слово давно на купюры променяли.
— Что мне делать? — спросила Алина, и в этом вопросе не было уже инфантильной надежды на подсказку свыше, а было отчаяние загнанного в угол зверя, ищущего любую лазейку.
Цыганка пристально посмотрела на нее, словно взвешивая.
—Ищи того, кто при этих деньгах чахнет. Стареет. Кого они жгут изнутри, как раскаленное железо.
— Я не понимаю, — честно сказала Алина.
—А ты и не должна сразу понимать. Подумай. Кто больше всех рвется? Кто умнее и злее других? Кому эти деньги — не просто богатство, а… отмщение? Или оплата старого долга? — Баба Настя тяжело поднялась с лавочки, отряхнула юбки. — Я больше не приду сюда. Мой путь лежит дальше. А твой — через этот огонь. Проходи его и не обожгись. Ищи корень.
Она повернулась и медленно заковыляла к арке, ведущей на соседнюю улицу, оставив за собой шлейф горьковатого дыма и мучительную загадку.
«Кто при деньгах стареет? Кто чахнет?»
Алина вернулась в отель с этой фразой, звонко отдававшейся в голове. Она не верила в мистику. Но верила в то, что наблюдательные люди могут подмечать то, что другим не видно. «Стареет»… Может, речь не о возрасте? Может, о душе? О совести?
Она заказала на весь день еду в номер и достала ноутбук. Сначала полезла в интернет, искала любую информацию о дяде Вадиме и тете Люде. Соцсети тети были пусты, она жила отшельницей. Дядя Вадим вел страницу с фотографиями с корпоративов, рыбалки, пафосными цитатами. Ничего полезного.
И тогда она вспомнила про старый семейный архив. Несколько лет назад, разбирая вещи после родителей, она отсканировала часть старых фотографий и закинула их на забытый облачный диск. Пароль от него был записан в блокноте, который лежал на дне ее сумки.
Дрожащими от волнения пальцами она вошла в аккаунт. Папка «Семейный альбом» открылась перед ней, как портал в прошлое. Черно-белые, затем выцветшие цветные снимки. Родители молодые, они с Денисом и Катей маленькие… Вот и тетя Люда. Молодая, стройная, с печальными, но добрыми глазами. А вот и дядя Вадим. Рядом с ней.
Алина пролистывала снимки за разные годы. И тут она остановилась. Фотография, сделанная, судя по одежде, в конце девяностых. Тетя Люда и дядя Вадим стоят на фоне какого-то старого деревянного дома. Они оба смотрят в кадр, но с разными выражениями. Тетя Люда — с робкой улыбкой. Дядя Вадим — его лицо было моложе, но выражение… Выражение было таким же. Тяжелым, властным, оценивающим. И он выглядел почти так же, как сейчас! Конечно, постарел, но не сильно. А тетя Люда с других, более поздних фото смотрела уставшей, потухшей, сильно изменившейся.
«Стареет». А если не в физическом смысле? Если «стареет душой»? Чахнет от жадности? Или… Или он «стареет» от этих денег уже давно? Мучается мыслью о них?
Мысль ударила, как молния. А что, если дядя Вадим всегда знал, что у его сестры, тихой и непритязательной Людмилы, есть деньги? Не пять миллионов, конечно, но какие-то сбережения? Что, если он уже давно их по капле вытягивал? А эти пять миллионов… это было что-то большее. Возможно, последнее, что тетя смогла спасти и передать ей, Алине, назло брату?
Это была пока лишь гипотеза, зыбкая, как туман. Но в ней была логика. Она объясняла ту непропорциональную, личную ярость дяди Вадима. Это была не просто жадность. Это была злоба человека, которого обошли, переиграли. Который считал эти деньги своими.
Алина откинулась на стул, сердце бешено колотилось. Цыганка не дала ей ответ. Она дала направление. Ключ к пониманию врага. Чтобы победить, нужно знать, почему он сражается. И теперь у Алина появилась догадка.
Она закрыла ноутбук. Следующий шаг был очевиден и страшен. Нужно было ехать туда, где жила тетя Люда. Искать корень. Искать правду, которая, возможно, была единственным оружием, способным сокрушить холодную, бездушную машину закона, запущенную против нее.
Ранний автобус в райцентр Камышин отходил в шесть утра. Алина провела в нем четыре часа, уставившись в мутное от пыли стекло. Пейзажи за окном менялись с городских окраин на серые промзоны, затем на бесконечные поля, прочерченные голыми ветлами. Эта дорога в никуда идеально отражала ее состояние. Она двигалась в неизвестность, отталкиваясь от кошмара, который оставила позади.
Поселок Веселая Долина, вопреки названию, встретил ее унылой картиной частных домов с покосившимися заборами и разбитой дорогой. Дом тети Люды, маленький, обшитый синим сайдингом, стоял в самом конце улицы, упираясь в поле. Казалось, он сам пытался отстраниться ото всех. Алина подошла, и сердце екнуло: на двери висел новенький, грубый амбарный замок. Не тетин, точно. Дядя Вадим, наверное, уже успел побывать здесь, «оценить наследство».
Она постояла, положив ладонь на холодный сайдинг. Что она надеялась найти здесь? Призрачные улики? Но отступать было поздно.
Соседний дом, чуть пободрее, с занавесочками и гераньками на окнах, выглядел обжитым. Алина, сделав глубокий вдох, постучала в калитку, а затем в дверь. Долгое молчание, потом шаги, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо пожилой женщины в очках, с острым, недоверчивым взглядом.
— Вам чего? — спросила женщина.
—Здравствуйте, — начала Алина, стараясь, чтобы голос звучал мягко и не угрожающе. — Меня зовут Алина Сергеева. Я племянница Людмилы Ивановны, которая жила рядом. Я… приехала почтить память.
Женщина прищурилась, изучающе смотря на нее через цепочку.
—Сергеева… А-а, Людина племянница из города. Я вас помню. Вы, когда хоронили родителей ее, приезжали, она говорила. Заходите.
Цепочка с лязгом упала. Внутри пахло пирогами, лекарствами и старой древесиной. Женщина представилась Клавдией Петровной. Она оказалась соседкой, которая жила здесь больше сорока лет и знала всю подноготную улицы.
— Садитесь, милая. Чаю? Вы очень на тетку свою в молодости похожи. Только глаза другие… У нее глаза уставшие были всегда, а у вас… испуганные. Как будто за вами гонятся.
Алина кивнула, не в силах отрицать.
—Клавдия Петровна, я хотела бы узнать о тете. Как она жила последние годы. Вы с ней общались?
— Как не общаться-то? — женщина тяжело опустилась на стул напротив, поставив на стол две фарфоровые чашки. — Она у нас была тихоня. Отшельница. После того как с работы ушла — в библиотеке, вы знаете, — почти никуда не выходила. Жила скромно, на пенсию. Но душой светлая была. Цветы свои любила, книги. А потом…
Клавдия Петровна помолчала, наливая чай.
—А потом здоровье ее стало сдавать. Ноги отказывали. В магазин сходить — и то проблема. И вот тогда появилась эта… сиделка. Татьяной звали. Женщина строгая, молчаливая. Приходила через день, убиралась, готовила, продукты приносила.
— Тетя сама ее наняла? — спросила Алина, предчувствуя ответ.
—Нет, что вы! — Клавдия Петровна качнула головой. — Откуда у Люды деньги на сиделку? Ее присылали. Сказали — социальная служба по льготе. Но я-то знаю наших соцработников. Эта Татьяна на них не похожа была. Слишком… деловая. И приезжала не на автобусе, а на такси, иной раз на хорошей иномарке ее привозили.
— Кто присылал? — Алина уже знала ответ.
—Брат ее, Вадим. Он иногда наезжал. На черном «мерседесе». Очень важный. Ко мне заходил, вежливый такой, предупреждал: «Мы, мол, о сестре заботимся, вы, Клавдия Петровна, не беспокойтесь, всё под контролем». А по глазам видела — холодный человек. Расчетливый. И Людмила его боялась. После его визитов она дня два как тень ходила, не разговаривала.
Алина почувствовала, как в груди зашевелилось что-то тяжелое и гадкое.
—А деньги? У тети были какие-то сбережения?
Клавдия Петровна посмотрела на нее поверх очков, и в ее взгляде мелькнуло сочувствие.
—Были, милая. Небольшие. От родителей, да от работы она что-то откладывала. Но последний год… она стала продавать вещи. Старинное зеркало, сервиз. А перед самой смертью… Вы, наверное, не знаете. У нее была икона. Древняя, семейная. «Спас Нерукотворный» в серебряном окладе. Ее еще прабабка ваша спасла в революцию. Так вот, месяца за три до кончины, приехал Вадим, и через неделю икона исчезла. Людмила сказала мне, продала… «На лечение». Но лечения особого не было. Только таблетки, которые ей тоже, по-моему, этот Вадим привозил. А денег от продажи я не видела. Спросила как-то — она заплакала и сказала: «Они все равно не мои, Клава. Они все равно его».
Слова «они все равно его» повисли в воздухе, густые и невыносимые. Алина сжала чашку так, что пальцы побелели.
—Он ее обокрал. При жизни обокрал.
—Да не украл, а вынудил, — поправила Клавдия Петровна, и в ее голосе зазвучала старческая, беспомощная злость. — Психологически вынудил. Напугал, наверное. Намекнул, что в дом престарелых отправит, если денег не будет. Она была слабая, одинокая. А он — сильный, влиятельный. Он знал про икону. Наверняка знал и про другие сбережения. И, я думаю, знал, что есть и завещание. Он же все ее бумаги пересматривал. Но вот загвоздка… — Клавдия Петровна придвинулась ближе, понизив голос до шепота. — Завещание-то на вас она написала. Тайком. Сама к нотариусу в райцентр съездила, когда Татьяна на денек отлучилась. Мне потом, плача, призналась: «Я хоть это отниму у него. Хоть это пойдет доброму человеку». Она вас доброй считала. Часто вспоминала.
Слезы подступили к горлу Алины, жгучие и горькие. Тетя Люда, тихая, затравленная, нашла в себе силы на этот последний, отчаянный жест неповиновения. Завещание было не просто передачей денег. Оно было актом справедливости. Последней попыткой спасти что-то от алчности брата и передать туда, где, как она верила, это не будет растоптано.
— Спасибо вам, Клавдия Петровна, — с трудом выговорила Алина. — Вы не представляете, как это для меня важно.
—Да что вы, милая… — женщина махнула рукой. — Жаль мне Людмилу было. И вас мне жаль. Потому что я вижу — этот Вадим не успокоится. Он считает эти деньги своими. Кровными. Он их, можно сказать, уже потратил в уме. А раз вы встали на пути… берегитесь.
Алина кивнула. Она и сама это понимала. Теперь картина была почти полной. Не просто жадность. Личная, выстраданная ненависть. Он десятилетиями выкачивал из сестры ресурсы, считая это своей законной данью. И вот его обошли. Переиграли у самого финиша. Для человека с такой манией контроля и собственничества это было хуже, чем просто потеря денег. Это был плевок в лицо. Удар по самомнению.
Она попрощалась с Клавдией Петровной, оставив ей немного денег — не как подачку, а как искреннюю благодарность. Выйдя на пустынную улицу, она еще раз посмотрела на синий домик. Теперь он казался не просто домом, а молчаливым свидетелем долгой, тихой трагедии.
У нее не было материальных доказательств — расписок, документов. Были только слова старой соседки. Но у нее теперь было понимание. И это понимание давало силу. Дядя Вадим сражался не просто за пять миллионов. Он сражался за иллюзию своего всемогущества, за право распоряжаться судьбами других. И именно поэтому он был так опасен и так уязвим одновременно.
Обратный путь в город Алина проделала в полной тишине, не включая музыку. В голове выстраивался новый план. Он был рискованным и требовал железных нервов. Но теперь, зная, что стоит за этим конфликтом, она была готова сделать следующий шаг. Не защищаться, а наступать. Сделать так, чтобы дядя Вадим сам себя поймал в ловушку. Ей нужно было заставить его говорить. Говорить много. И записать каждое слово.
План созрел в голове за одну бессонную ночь, проведенную в номере отеля после возвращения из Веселой Долины. Он был дерзким и пах адреналином. Чтобы он сработал, нужны были хладнокровие актрисы и точность хирурга. Утром Алина позвонила Лере и изложила свою идею.
— Ты с ума сошла, — был первый, почти рефлекторный ответ адвоката. — Идти к ним на переговоры одному? Это же волки!
— Не одна, — поправила Алина. Ее голос звучал непривычно спокойно, почти монотонно. Внутри все было сжато в тугой, холодный комок решимости. — Вы будете рядом. Не как мой адвокат, а как случайная свидетель. Как подруга, которая зашла выпить кофе. Вы сядете за соседний столик. И все запишете.
— Он тебя съест с потрохами, Алина. Он профессионал в манипуляциях.
—Именно поэтому он и согласится, — парировала Алина. — Он считает меня тряпкой. Он уверен, что я дрогну и приползу с повинной. Ему понравится идея публично меня унизить, поставить на место. И в этот момент он проговорится. Я должна дать ему почувствовать себя победителем. А вы будете его судьей.
Лера долго молчала на другом конце провода.
—Ладно. Рискнем. Но только в людном месте. И только с полным аудио- и видеофиксацией. У меня есть брошь с камерой. И диктофон. Ты должна включить его в самом начале и не выключать ни на секунду. Готовься, что он будет давить на тебя, оскорблять, угрожать. Ты не должна сорваться.
— Я готова, — сказала Алина, и это была правда.
Местом встречи выбрали нейтральное, дорогое кафе в центре, недалеко от офиса дяди Вадима. Место его силы. Алина пришла первой, заказала минералку и заняла столик в углу, откуда был виден весь зал. Через пять минут неприметной походкой вошла Лера в темных очках и с объемной папкой под мышкой. Она села за столик в двух метрах, спиной к тому месту, где должен был сидеть дядя Вадим, положила на стол телефон, направив его камеру в их сторону, и углубилась в документы. На лацкане ее пиджака поблескивала маленькая, изящная брошь.
Ровно в назначенное время в кафе вошел дядя Вадим. Он был, как всегда, безупречен: дорогой кашемировый джемпер, часы, уверенная, размашистая походка хозяина жизни. Его глаза быстрым, сканирующим взглядом оценили обстановку, на секунду задержались на Лере, но, не видя ее лица, скользнули дальше. Он заметил Алину, и на его губах появилось тонкое, удовлетворенное подобие улыбки. Он шел не на переговоры. Он шел принимать капитуляцию.
— Алиночка, наконец-то, — произнес он, садясь напротив нее без приглашения. Его голос был бархатным, отеческим. — Я начал уже волноваться. Думал, совсем нас забыла.
— Здравствуйте, дядя Вадим, — тихо сказала Алина, опустив глаза в стакан. Она мысленно нажала кнопку на диктофоне в кармане куртки. Шоу начиналось.
— Что надумала, девочка? — он не стал церемониться, сделав жест официанту заказать эспрессо. — Гуляешь по отелям на наши с тетей деньги? Пора бы остепениться.
— Я… я подумала, что вы, наверное, правы, — начала Алина, стараясь вложить в голос неуверенность и усталость. — Что одна я не справлюсь. Что эти деньги… они приносят только несчастье.
Он кивнул, как мудрый учитель, видящий, что ученик наконец внял его словам.
—Умная девочка. Поздно, конечно, спохватилась, нервы всем потрепала, но не беда. Главное — правильный вывод сделала. Мы тебя не обидим. Мы же семья.
— Вы говорили о какой-то… компенсации? — спросила Алина, играя с соломинкой в стакане.
—Ну конечно! — он оживился, расправил плечи. — Мы все просчитали. Ты отказываешься от наследства в мою пользу, как старшему в роду и человеку, который реально может этим капиталом управлять. А я, в свою очередь, выплачиваю тебе, Денису и Кате по пятьсот тысяч рублей. Справедливо? Более чем. У тебя будет стартовый капитал, и ты не пропадешь.
Алина сделала вид, что обдумывает, глядя в стол. Она должна была дать ему почувствовать полный контроль.
—А если я не соглашусь? — прошептала она, бросая быстрый взгляд из-под ресниц.
—Не согласишься? — его голос мгновенно утратил бархатистость, в нем зазвенела сталь. — Тогда, Алина, мы пойдем по плохому сценарию. Ты же не хочешь, чтобы весь город узнал, что ты психбольная? Чтобы тебя на судебную экспертизу повезли? Деньги все равно заморозят. А ты останешься и без денег, и с репутацией сумасшедшей. И одинокой. Денис и Катя тебя не простят за срыв их будущего. Кому ты тогда будешь нужна?
Он говорил тихо, но каждая фраза была отточенным лезвием. Алина чувствовала, как по спине бегут мурашки, но внутри росла не ярость, а леденящая уверенность. Он играл именно по предсказанному сценарию.
— Но тетя Люда… она ведь хотела, чтобы деньги достались мне, — встряла она, как последний наивный протест.
—Тетя Люда! — дядя Вадим фыркнул с нескрываемым презрением, отпивая свой эспрессо. — Да что она понимала? Добрая дура. Я ее всю жизнь содержал! Десять лет на моей шее сидела! Квартиру ей ремонтировал, лекарства покупал, сиделку оплачивал. А она, неблагодарная, втихаря завещание переписала! Эти деньги, Алина, по праву мои. Они — оплата моих расходов, моих нервов, моего времени! Я их, можно сказать, заработал!
Бинго. Он сказал это. Публично. Он не просто хотел денег. Он считал их своей законной компенсацией. Возмездием.
— Так вы… вы ее обворовывали? — Алина подняла на него глаза, и в них уже не было ни страха, ни неуверенности. Только холодный, изучающий взгляд.
—Что? — он опешил на секунду, затем лицо его побагровело. — Какое воровство? Я заботился о сестре! А она вместо благодарности… — он вдруг резко умолк, его взгляд стал подозрительным, острым. Он заметил перемену в ней. Уловил фальшь. — Ты что тут задумала, а?
— Я думаю, дядя Вадим, что вы только что признались в финансовом давлении на недееспособную пожилую женщину, — сказала Алина четко и громко, чтобы ее голос уловила камера. — И в намерении оклеветать меня, чтобы завладеть моим наследством. Все это записано. И есть свидетель.
Она кивнула в сторону Леры. Та, не торопясь, отложила папку, сняла очки и повернулась к ним лицом. Подняла свой телефон, показывая, что запись идет.
Лицо дяди Вадима исказилось от бешенства и неверия. Он резко вскочил, стукнув кулаком по столу. Стакан Алины подпрыгнул и упал, разлив воду.
—Ты! Ты мелкая, ничтожная тварь! — прошипел он, забыв о всех приличиях. — Ты думаешь, эти твои игрушки что-то решат?! У меня связи! Я тебя сломаю! Я тебя в дурдом упрячу!
— Угроза насильственного помещения в психиатрический стационар, — вслух констатировала Лера, не отрывая взгляда от экрана телефона. — Отличное дополнение к коллекции, Вадим Иванович.
Он метнул на нее яростный взгляд, затем обернулся к Алине. В его глазах плясали черные огоньки настоящей, неприкрытой ненависти.
—Ты пожалеешь, — выдохнул он ей в лицо. — Ты не получишь ни копейки. И останешься ни с чем. Как твоя тетка.
Он развернулся и крупными, тяжелыми шагами направился к выходу, сметая на пути стул. Весь зал смотрел ему вслед, затем взгляды переметнулись на Алину.
Она сидела, выпрямив спину, и смотрела на его удаляющуюся спину. Руки у нее дрожали, но это была дрожь не страха, а колоссального нервного напряжения. Она сделала это. Она заставила монстра показать свое истинное лицо. И поймала его в ловушку, которую он сам же и помог построить своей жадностью и самоуверенностью.
Лера подошла, положила руку ей на плечо.
—Все, поехали. Быстро. Пока он не опомнился и не начал что-то крутить. У нас есть все, что нужно. Теперь война переходит в другую плоскость.
Алина кивнула, собрала свои вещи. Она не чувствовала триумфа. Только огромную, всепоглощающую усталость и ледяное спокойствие. Первый удар был нанесен. И он пришелся точно в цель. Теперь все зависело от того, как они распорядятся этой победой.
На следующий день после сцены в кафе в ее телефоне воцарилась звенящая тишина. Ни звонков, ни угроз, ни сообщений. Эта тишина была красноречивее любых криков. Они обдумывали следующий ход, а это значило, что удар попал точно в цель и выбил у них почву из-под ног. У Леры на руках теперь были две записи: крикливые угрозы Дениса и холодное, полное саморазоблачения признание дяди Вадима. Это было серьезное оружие, но пользоваться им нужно было с умом.
— Мы не пойдем с этим в полицию, — сказала Лера, когда они встретились в ее офисе, чтобы обсудить дальнейшие шаги. — Уголовное дело о клевете или вымогательстве — это долго, нервно и с непредсказуемым результатом. Особенно с учетом «связей» твоего дяди. Наша цель — не сажать их, а обезвредить. Навсегда. И получить наследство без помех.
— Как? — спросила Алина. Она чувствовала усталость всех костей, но разум был ясен.
—Мы используем это как разменную монету. Ты вызываешь их на финальный разговор. Всех вместе. В твоей квартире. Ты предъявляешь факты и ставишь ультиматум. Они отзывают все возможные иски и претензии, дают письменные обязательства не вмешиваться в твою жизнь. Взамен ты не идешь с записями в правоохранительные органы и не выкладываешь их в сеть. Чистый развод.
— Они не согласятся, — усомнилась Алина.
—Согласятся, — уверенно парировала Лера. — Потому что дяде Вадиму его репутация «уважаемого человека» дороже этих денег. А Денису с Мариной просто не на чем будет настаивать, если их главный стратег капитулирует. Они пешки.
Алина долго смотрела в окно на серый город. Спустя две недели кошмара у нее появился шанс все закончить. Не триумфально, но окончательно.
— Хорошо. Делаем.
Она вошла в свою квартиру впервые с того рокового дня. Воздух внутри был спертым, пахло затхлостью и чужим табаком. На столе стояли грязные кружки, в пепельнице — окурки. Ее дом был осквернен. Это придало ей последнюю порцию решимости.
Она проветрила, убрала следы их присутствия в мусорное ведро, но грязные круки и пепельницу оставила на столе — как вещественные доказательства вторжения. Расставила два диктофона: один явно, на столе, второй — спрятала в книжном шкафу. Лера ждала внизу, в машине, на связи.
В назначенный час в дверь позвонили. Нестройно, нервно. Алина глубоко вдохнула и открыла.
На пороге стояли все четверо. Денис — нахмуренный, с опухшим от злости лицом. Марина — за его спиной, испуганно озираясь. Дядя Вадим — бледный, с каменным, ничего не выражающим лицом, но в его глазах бушевала настоящая буря. И Катя — в последнем ряду, съежившаяся, не решаясь поднять взгляд.
— Входите, — сказала Алина и отошла от двери, давая им пройти.
Они молча прошли в гостиную, заняли те же места, что и две недели назад. Картина была сюрреалистичной. Тот же состав, но теперь роли поменялись.
— Ну, сестренка, поздравляю, провернула финт, — начал Денис, не выдержав паузы. — Наснимала, наподслушивала. Хорошо. И что? Думаешь, нам есть чего бояться?
— Заткнись, Денис, — холодно, не повышая голоса, оборвал его дядя Вадим. Его взгляд был прикован к Алине. — Ты чего добиваешься, Алина? Шантажом? Хочешь, чтобы мы просто ушли?
— Я хочу, чтобы вы слушали, — сказала Алина. Ее голос звучал ровно и громко в тишине комнаты. — А потом подписали кое-что. — Она положила на стол включенный диктофон и папку с распечатками.
— Вот здесь, — она ткнула пальцем в диктофон, — ваши голоса, Денис и дядя Вадим. Угрозы, шантаж, признание в давлении на тетю Люду. Здесь, — она открыла папку, — распечатанные расшифровки. И здесь же, — она достала из папки еще один листок, — заявление в полицию о вымогательстве и клевете. Оно не подано. Пока.
Дядя Вадим молчал, только его скула чуть дернулась.
—Ты ничего не докажешь, — прошипел Денис.
—Докажу, — парировала Алина. — Есть свидетель — мой адвокат. Есть запись. А еще есть показания соседки тети Люды, Клавдии Петровны, о том, как вы годами выжимали из нее деньги, а потом продали семейную икону. Это уже тянет на мошенничество в отношении немощной пожилой женщины. Думаете, ваши «связи» захотят в этом участвовать?
Наступила тяжелая, давящая тишина. Марина тихо всхлипнула.
—Я ничего не знала! Я просто за мужем! — выпалила она.
—Молчи! — рявкнул на нее Денис, но уже без прежней уверенности. Он смотрел на дядю Вадим, ожидая команды.
Дядя Вадим медленно поднял голову. Он выглядел постаревшим на десять лет.
—Что ты хочешь? — спросил он Алину, и в его голосе не было ни бархата, ни угроз. Только усталая злоба и понимание поражения.
—Три вещи, — перечислила Алина, загибая пальцы. — Первое. Вы все, здесь присутствующие, отказываетесь от любых претензий на мое наследство. Пишете расписки, что не будете оспаривать завещание, инициировать вопросы о моей дееспособности или как-либо иначе препятствовать получению мною этих средств.
—Второе. Вы, дядя Вадим, и вы, Денис, даете письменные обязательства не пытаться выходить со мной на контакт, не беспокоить меня, не распространять обо мне какую-либо порочащую информацию. Никогда.
—Третье. Я выплачиваю Кате сумму, необходимую для оплаты ее обучения до конца института. Единоразово. Это была воля тети Люды. Больше никто и ничего не получит.
— А за что я буду учиться? За предательство? — тихо, сквозь слезы, спросила Катя, наконец подняв на нее глаза.
—Не за предательство, Катя. А за шанс. За шанс стать человеком, не похожим на них, — жестко ответила Алина. — Примешь его или нет — твой выбор.
— И все? — переспросил дядя Вадим. — Мы пишем эти бумаги, и… записи уничтожаются?
—Записи остаются у моего адвоката, — сказала Алина. — Как страховка. Навсегда. При первом же намеке на нарушение ваших обязательств они пойдут туда, куда нужно. И в интернет. Вам придется с этим жить.
Он долго смотрел на нее, и в его взгляде было странное, почти животное любопытство. Он видел не ту запуганную племянницу, а другого человека. Равного себе по силе воли. И это, кажется, бесило его больше всего.
— Хорошо, — хрипло сказал он наконец. — Готовь бумаги.
Лера, вызванная по телефону, вошла через десять минут с уже подготовленными документами. Подписание проходило в гробовом молчании. Денис царапал ручку, будто хотел прожевать бумагу. Дядя Вадим подписывал быстро, четко, не глядя ни на кого. Катя плакала, но тоже подписала. Марина просто повторяла за мужем.
Когда последняя подпись была поставлена, Лера собрала бумаги.
—Все. Встреча окончена. Прошу всех покинуть помещение моей доверительницы.
Они поднялись и молча, не глядя друг на друга, потянулись к выходу. Дядя Вадим на пороге обернулся.
— Ты думаешь, ты победила? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала знакомая ледяная нотка. — Ты просто осталась одна. Совсем одна. Как и твоя тетка.
— Нет, Вадим Иванович, — спокойно ответила Алина, глядя ему прямо в глаза. — Я не одна. У меня теперь есть я. А вы… у вас есть друг друга. Желаю вам с этим счастья.
Дверь закрылась за последним из них. Алина прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Глубокий, долгий выдох вырвался из ее груди, унося с собой двухнедельный кошмар, страх, унижение. В квартире стояла тишина. Ее тишина.
Через неделю Алина стояла на перроне вокзала. Свидетельство о наследстве было у нее в кармане, деньги — на счету. Квартира выставлена на продажу. В чемодане — только самое необходимое. Билет в один конец на юг, в маленький городок у моря, куда она когда-то мечтала съездить.
Она собиралась купить кофе, когда услышала знакомый хриплый голос:
—Провожать некому, дитятко?
Баба Настя сидела на скамейке у киоска с пирожками. На ней была не цыганская юбка, а обычный темный плащ и шерстяная шаль. Но глаза были те же — умные, пронзительные.
— Вы… — Алина не нашла слов.
—Я здесь работаю. Вернее, работала. Социальным работником. В том районе, где жила твоя тетя. — Женщина улыбнулась, и ее морщинистое лицо стало вдруг очень добрым. — Я и была той самой Татьяной. Той, которую присылал твой дядя. Только не за его деньги. А по долгу службы.
Алина остолбенело смотрела на нее.
—Я видела, как она чахла. Видела, как он ее давил. Как он выцарапывал из нее последнее. И видела, как она написала завещание на тебя, сказала: «Пусть хоть у нее будет шанс». А потом, когда ты пришла тогда, в подъезд… я узнала тебя по фотографии. И увидела ту же погибель в глазах, что и у нее. И решила — надо предупредить. Хоть как-то. По-цыгански нашептать, чтоб не прошла мимо ушей.
— Почему вы просто не сказали правду? — прошептала Алина.
—А поверила бы ты тогда? Побежала бы в полицию? Нет. Ты была еще слишком… в семье. Ты должна была сама увидеть. Сама решить. — Баба Настя — Татьяна — встала, поправила шаль. — Молодец, что справилась. Вижу, огонь в тебе теперь свой, а не от их костра. Теперь иди и живи. И не оглядывайся. А я поеду к своей дочери, на пенсию. Настоящую.
Она кивнула Алине, развернулась и медленно пошла по перрону, растворяясь в толпе. Не мистическая провидица, а просто уставшая женщина, которая попыталась остановить одну несправедливость с помощью другой.
Громкоговоритель объявил посадку на поезд. Алина взяла чемодан и направилась к вагону. Она не чувствовала радости. Но она чувствовала невероятную, почти физическую легкость. Как будто с ее плеч сняли тяжелый, невидимый камень, который она носила всю жизнь. Камень под названием «семейный долг», «родственная любовь», «что люди скажут».
Она нашла свое купе, поставила чемодан, села у окна. Поезд тронулся, увозя ее от старой жизни. За окном поплыли назад окраины города, затем дачи, затем поля.
Алина вынула телефон. В нем было новое сообщение от Леры: «Все документы в силе. Продажу квартиры ведем. Отдыхай. Ты заслужила». И одно старое, неотвеченное, от Кати: «Прости меня. Я постараюсь быть лучше».
Она не ответила сестре. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь позже, когда раны перестанут так ныть. А может быть, и никогда. Она смотрела в окно на мелькающие телеграфные столбы и думала, что баба Настя была права. Эти пять миллионов не были благословением. Они были огнем. Но она прошла через него. И вышла с другой стороны — не обожженной, а закаленной. Свободной.
И это было главным наследством. Дороже любых денег.