Тридцать первого декабря к трём часам дня я уже пятый час стояла у плиты, а свекровь зашла на кухню, окинула взглядом столы, заставленные салатами, нарезками, горячим, и сказала: «Что-то негусто. На всех не хватит».
Я обернулась от плиты. В руках у меня была сковорода с жарящимися котлетами.
— Людмила Васильевна, тут на двенадцать человек.
Она поморщилась.
— Ну не знаю. Мы привыкли к изобилию. А то приедут гости — неудобно будет.
Она развернулась и ушла в зал, где уже собирались родственники мужа. Громко смеялись, чокались бокалами, включили музыку.
Я стояла и смотрела на сковородку. Масло шипело, котлеты подгорали по краям.
На столе стояли три салата, два вида нарезки, жульен, запечённая курица, рулет из свинины, картошка в духовке. В холодильнике — торт, пирожные, фрукты. Я готовила с шести утра.
Вокруг пахло жареным, майонезом, чесноком. Руки болели, спина ныла. На фартуке были пятна от свёклы, соуса, теста.
Из зала доносился смех, голос свёкра: «Ну давай ещё по одной!»
Никто не заходил спросить, нужна ли помощь.
Олег, мой муж, сидел с братом на диване, обсуждали футбол. Я выглядывала пару раз — он даже не повернул головы.
К пяти вечера я закончила с горячим. Вынесла на стол последнюю тарелку с мясом.
Людмила Васильевна осмотрела стол критически.
— Ну вот, уже лучше. Только вот салфеток бы побольше. И бокалы помыть надо, эти какие-то мутные.
Я вернулась на кухню. Мыла бокалы, смотрела в окно на темноту за стеклом. В отражении видела своё лицо — уставшее, серое, с красными пятнами на щеках от духовки.
В зале накрывали на стол. Свекровь командовала, расставляла тарелки, поправляла скатерть. Золовка Вика раскладывала приборы, смеялась над чем-то.
Меня никто не позвал.
Я вымыла бокалы, вытерла, принесла. Людмила Васильевна кивнула, не поблагодарив.
К одиннадцати вечера все сидели за столом. Я тоже присела — в самом конце, рядом с детским стульчиком племянника Олега.
Свёкор произнёс тост. Все чокнулись. Я подняла бокал, но пить не стала — внутри всё было туго сжато.
Начали есть. Хвалили салаты, мясо, курицу.
Людмила Васильевна сказала:
— Ну вот видишь, Олег, жена постаралась. Молодец.
Олег кивнул, жуя.
Я сидела и смотрела на тарелку. Не хотелось ни есть, ни говорить.
Через полчаса Вика попросила добавки. Салата оливье уже не было.
— Оль, сделай ещё, — бросил Олег через стол.
Я посмотрела на него.
— Что?
— Ну салат закончился. Сделай ещё миску.
Все смотрели на меня. Ждали.
Я встала. Пошла на кухню. Достала из холодильника остатки варёных овощей, колбасы, яиц. Резала огурцы, смешивала, заправляла майонезом.
Руки двигались автоматически. В голове было пусто.
Из зала доносились голоса, смех. Кто-то включил караоке. Людмила Васильевна пела про калину.
Я поставила миску с салатом на стол. Никто не сказал спасибо. Просто стали накладывать себе в тарелки.
Я вернулась на кухню. Села на табуретку в углу. Закрыла глаза.
В половине первого ночи начали убирать со стола. Точнее, сгребать грязную посуду и нести на кухню. Ставили в раковину, на столешницу, прямо на плиту.
Гора немытых тарелок, бокалов, кастрюль. Жир застыл на сковородках, соус присох к тарелкам.
Я смотрела на эту гору и чувствовала, как внутри что-то начинает рваться.
Олег заглянул на кухню.
— Ты че не идёшь? Фильм смотрим.
— Посуду помоешь?
— Потом. Давай завтра, уже поздно.
Он ушёл.
Я стояла посреди кухни в грязном фартуке, с опухшими ногами и болью в пояснице.
И тут увидела на столе забытый телефон Людмилы Васильевны. Экран светился — пришло сообщение.
Я не собиралась читать. Но взгляд сам зацепился за текст.
«Людка, как там? Невестка справляется? Ты ей про добавку сказала? 😂 Пусть попашет, зато научится»
Ответ свекрови: «Сказала. Всё делает. Удобно, конечно. Целый день на ножках, бедная 😅 Но ничего, привыкнет»
Я читала эти строчки и чувствовала, как внутри разливается холод.
Специально. Всё это было специально.
Придирки, просьбы, «маловато еды» — чтобы я весь день провела на кухне. Проверка. Дрессировка.
Я положила телефон на стол. Посмотрела на гору посуды.
Потом сняла фартук, повесила на крючок. Вымыла руки, вытерла насухо.
Прошла в прихожую, надела куртку, взяла сумку.
Из зала донёсся голос Олега:
— Оль, ты куда?
— Выйду.
— Куда выйти, час ночи уже!
Я не ответила. Вышла, закрыла дверь.
На улице было морозно и тихо. Где-то вдалеке палили петарды, но здесь, в нашем дворе, было пусто.
Я дошла до лавочки, смахнула снег, села. Вытащила телефон, позвонила подруге Лене.
— С Новым годом! Ты чего не спишь? — её голос был весёлый, хмельной.
— Лен, можно к тебе переночевать?
Пауза.
— Что случилось?
— Потом расскажу. Можно?
— Конечно. Адрес помнишь?
Я взяла такси. Ехала через ночной город, смотрела на огни в окнах, на редкие фейерверки над крышами.
Телефон разрывался от звонков. Олег, свекровь, даже Вика зачем-то набирала.
Я отключила звук.
Лена открыла дверь в пижаме, с бокалом шампанского в руке. Обняла молча, провела на кухню, налила мне тоже.
— Рассказывай.
Я рассказала. Про готовку с утра, про «маловато», про переписку, про гору посуды.
Лена слушала, качала головой.
— Долго же ты терпела.
Мы сидели до трёх ночи. Пили шампанское, ели остатки её праздничного стола. Говорили обо всём и ни о чём.
Утром я проснулась на её диване. Голова гудела, во рту было сухо. Посмотрела в телефон — двадцать три пропущенных.
Лена принесла кофе.
— Что будешь делать?
Я пожала плечами.
— Не знаю пока.
Домой вернулась в обед первого января. Олег открыл дверь, лицо измученное, глаза красные.
— Ты где была? Я места себе не находил!
— У Лены.
— Почему не отвечала?!
— Не хотела.
Я прошла в квартиру. В зале на диване спала свекровь, накрытая пледом. На кухне гора посуды стояла нетронутая. Только ещё добавилось — чашки, тарелки из-под завтрака.
Олег пошёл за мной.
— Ольга, что происходит? Мама вся извелась, думала, с тобой что-то случилось!
Я обернулась.
— Твоя мама специально меня весь день на кухне держала. Для проверки. Для дрессировки. Я видела её переписку.
Он моргнул.
— Что?
— На телефоне. Она подруге писала, как удобно, что я «попашу» и «привыкну».
Лицо его медленно менялось. Растерянность, непонимание, потом что-то ещё.
— Покажи.
Я покачала головой.
— Не сохранила. Но я видела.
Он стоял посреди кухни, переводил взгляд с меня на посуду, обратно.
— И что теперь?
— Теперь ты идёшь и моешь всю эту посуду. Сам. А я лягу спать.
Я прошла в спальню, закрыла дверь. Легла, не раздеваясь. Слышала, как на кухне заработала вода, зазвенела посуда.
Через час проснулась свекровь. Её голос доносился из зала — высокий, возмущённый.
— Олег, что это значит? Где Ольга была?
Голос Олега глухой, сдержанный:
— Мам, не сейчас.
— Как не сейчас?! Она сбежала среди праздника!
— Мама, я сказал — не сейчас.
Тишина. Потом хлопнула дверь — свекровь ушла к себе в комнату.
Я лежала и смотрела в потолок. Внутри было пусто и спокойно.
Вечером Олег принёс мне чай. Сел на край кровати.
— Я с мамой поговорил.
Я молчала.
— Она говорит, что ничего такого не было. Но я... я видел, как ты вкалывала весь день. И никто не помог. Это неправильно.
Я посмотрела на него.
— И что?
— Мама уедет завтра. Сказал, что нам нужно побыть вдвоём.
Я кивнула.
Утром второго января свекровь собиралась молча. Вещи складывала резко, с грохотом. Олег вызвал ей такси.
Когда она выходила, остановилась в прихожей. Посмотрела на меня.
— Обиделась, значит.
Я не ответила.
Она ушла, громко хлопнув дверью.
Мы с Олегом остались вдвоём. Он доделал посуду, прибрал на кухне, вынес мусор. Я сидела в гостиной, пила чай.
Когда он закончил, подошёл, сел рядом.
— Извини.
— За что конкретно?
— За то, что не видел. За то, что не помог. За маму.
Я молчала. Не хотелось ни принимать извинения, ни отвергать. Просто хотелось тишины.
Следующие дни мы жили осторожно. Говорили мало, делали дела по дому вместе. Олег стал мыть посуду после ужина, выносить мусор без напоминаний.
Свекровь звонила каждый день. Олег отвечал коротко, без энтузиазма. Однажды я слышала, как он сказал: «Мам, ну хватит. Сами виноваты».
Трубку положили с той стороны первой.
В середине января Людмила Васильевна приехала забрать какие-то вещи. Зашла, поздоровалась сухо. Я кивнула в ответ.
Она собирала свои кастрюли, полотенца. Олег помогал ей. Я сидела на кухне, пила кофе.
Перед уходом она остановилась у двери.
— Ну что ж. Рада, что теперь всё по-твоему.
Голос был обиженный, колкий.
Я посмотрела на неё спокойно.
— Всё по-нашему. С Олегом.
Она поджала губы, развернулась и ушла.
После этого звонила реже. Раз в неделю, по воскресеньям. Разговоры короткие, натянутые.
Олег стал другим — внимательнее, что ли. Спрашивал, не нужна ли помощь, предлагал приготовить ужин сам. Не всегда получалось, но старался.
К весне мы снова начали нормально разговаривать, смеяться, планировать что-то вместе.
Свекровь так и осталась при своём мнении. Но больше не приезжала на праздники без предупреждения и не командовала на нашей кухне.
А я больше не стояла у плиты по двенадцать часов, пока остальные отдыхают. Если готовила, то Олег был рядом — резал, мешал, мыл посуду.
Иногда я вспоминала тот новогодний вечер — гору посуды, холод внутри, переписку на чужом телефоне.
И каждый раз понимала, что выйти за дверь в час ночи было правильным решением.
Потому что можно терпеть долго. А можно просто встать и уйти.
Как думаете, помирилась ли я со свекровью к следующему Новому году?
Людмила Васильевна до сих пор рассказывает подругам, что невестка оказалась строптивой и испортила ей праздник. Золовка Вика перестала звонить мне вообще, обиделась за маму. Зато сестра Олега, которая живёт в другом городе, написала: «Наконец-то кто-то матери границы показал. Она и меня так пыталась дрессировать первые годы». А соседка тётя Зина, случайно услышавшая от Олега историю в лифте, только хмыкнула: «Правильно сделала. Рабыни времена прошли».