Дождь моросил с самого утра, мелкий, назойливый, будто и небо не могло выплакать всё до конца. Он стучал по крышкам гроба, по чёрным зонтам, а потом такой же осенней изморосью заливал тротуар у подъезда. Сергей шёл впереди всех, нёс урну, и она казалась невыносимо тяжёлой, хотя внутри был только холодный прах. Мамы больше не было.
В квартире пахло едой. Стол, заставленный тарелками с салатами и бутербродами, казался чужеродным, пошлым пятном на фоне тишины, которая ещё недавно была полной. Тишины опустевшей спальни, незвучащего телефона, ненужных теперь таблеток на тумбочке.
— Садись, поешь хоть что-нибудь, — голос брата, Дмитрия, прозвучал слишком громко, слишком буднично. Он уже сидел во главе стола, как хозяин. Рядом суетилась его жена, Ира, снимая со шкафа стаканы.
— Не хочу, — тихо сказал Сергей, опускаясь на стул у двери.
— Как хочешь. Но силы тебе понадобятся, — Дмитрий отхлебнул из стакана, вздохнул. — Надо же всё обсудить. Как с наследством будем разбираться. Квартира-то в долевой собственности теперь. У мамы вторая часть была оформлена на тебя, да?
Сергей поднял на него глаза. Усталые, воспалённые.
— Дима, маму сегодня похоронили. О чём ты?
— О жизни, Серёж! О жизни, — брат развёл руками, и в его жесте была фальшивая, напускная усталость. — У меня семья, дети, ипотека висит. Мама обещала помочь. И она… она как бы всё равно с нами. Мы её волю исполняем. Надо продавать эту трущобу и делить деньги по-честному. Тебе одной комнаты хватит? Ты же одинокий.
Слово «одинокий» повисло в воздухе. Оно было страшнее, чем «сирота». Сирота — это разом, от одного удара. А одинокий — это навсегда, это тикающие в пустоте часы.
— Я здесь живу, Дима. Это мой дом.
— Наш дом, — поправила Ира, ставя перед ним стакан с чаем, которого он не просил. — И мы тут, знаешь ли, уже месяц как живём, пока нашу квартиру ремонтируют после потопа. Так что все удобства изучены.
Сергей посмотрел на приоткрытую дверь в свою, нет, в бывшую свою комнату. На спинке стула висело чужое мужское пиджак, на столе — детская раскраска. Они уже всё освоили. Без спроса, мягко и нагло. Он ничего не ответил. Где взять силы на этот разговор? Их не было. Только пустота и тяжёлый камень где-то под рёбрами.
Он встал, прошёл в ванную, умылся ледяной водой. Смотрел в зеркало на незнакомое осунувшееся лицо. Пять лет он ухаживал за матерью после её инсульта. Каждый день, после работы. Дима звонил раз в месяц, привозил подарки на Новый год и день рождения. Он был «успешным сыном». А Сергей — «тем, кто всегда рядом». И вот теперь «успешный» пришёл делить то, что охранял «рядний».
Из гостиной доносился их приглушённый разговор, прерываемый хихиканьем Иры. Они чувствовали себя победителями. Мягко потоптавшись на его горе, они перешли к главному.
Сергей вышел, надел куртку.
— Куда? — спросил Дмитрий, насторожившись.
— Воздуха не хватает. Выйду.
— Не задерживайся. Надо поговорить, — бросил ему вдогонку брат.
Лестничная клетка пахла сыростью и старым домом. Он спустился, сел на лавочку у подъезда. Дождь почти прекратился. Где-то за углом скандалили пьяные голоса, обычная для этого двора музыка. Он закрыл глаза, пытаясь поймать в памяти мамин голос, её смех, а вместо этого слышал только скрип капель с крыши.
Потом он услышал шаги. Чёткие, быстрые, женские. Он открыл глаза.
Сначала не узнал. Пять лет не видел. Она изменилась, повзрослела, в её взгляде появилась жёсткая прожилка, которой раньше не было. За ней, отстав на шаг, шёл подросток. Высокий, неуклюжий, в надвинутой на глаза капюшоне. Сын. Стёпа.
Сергей замер. Сердце вдруг заколотилось с такой силой, что захватило дух.
Катя остановилась перед ним. Не улыбнулась. Окинула его взглядом с ног до головы — взглядом оценщика.
— Привет, Серёж.
Он не мог вымолвить ни слова. Только смотрел на сына. Мальчик избегал его глаз, уставился куда-то в сторону помойных баков.
— Мы вернулись, — продолжила Катя, и в её голосе не было ни радости, ни смущения. Была констатация факта. Твёрдая, как гранит. — Всё надоело там. Решили домой.
— Домой? — наконец выдавил из себя Сергей. — Катя, у тебя нет здесь дома.
— Как же нет? — она подняла бровь. — Я ведь не выписывалась, Серёж. Прописана в этой квартире. И Стёпа со мной. Так что у нас с тобой, выходит, общий дом. Законные метры. И мы пришли их занять.
Она обвела взглядом фасад хрущёвки, будто оценивая недвижимость.
— Маму твою похоронили сегодня, да? Соболезную. Но жизнь продолжается. И нам с сыном где-то жить надо. Пойдём, впустишь нас? Или здесь, на лавочке, будем дела решать?
Стёпа впервые поднял на него глаза. Взгляд был чужим, настороженным, пустым. В нём не было ни капли того тепла, что светилось в его детских глазах, когда он, бывало, забирался к отцу на колени.
Катя ждала ответа, положив руку на плечо сына. В этом жесте была не нежность, а демонстрация собственности. Вот он, мой козырь. Мой законный жилец.
Сергей медленно поднялся с лавочки. Ноги были ватными. Мир, только что состоявший из тишины и горя, в одно мгновение треснул по всем швам, и из трещин полезла другая, страшная реальность. Он посмотрел на освещённое окно своей кухни, где сидел брат, считающий квартиру своей. Потом на бывшую жену с сыном, пришедших отвоёвывать «свои метры».
Война началась в день похорон. И у него не осталось даже времени, чтобы просто поплакать.
— Пойдёмте, — хрипло сказал он и повернулся к подъезду, чувствуя, как за спиной нарастает чужое, враждебное присутствие, шаг за шагом следуя за ним в его же дом.
Подъезд встретил их запахом сырости, варёной капусты и сладковатым шлейфом чужого парфюма. Сергей шёл впереди, нащупывая в кармане ключи, которые вдруг показались ему ненастоящими, не имеющими силы. Катя следовала за ним, её каблуки отчётливо стучали по бетонным ступеням. Стёпа шёл последним, и Сергей слышал его тяжёлое, подростковое дыхание где-то у себя за спиной. Это шествие напоминало конвоирование.
Он открыл дверь. Из гостиной тут же донёсся взрыв голосов — там продолжался разговор, смех Иры. Но когда они вошли в прихожую, в дверном проёме появился Дмитрий. Он замер, увидев Катю, и его лицо, мгновение назад расплывшееся в улыбке, застыло в маске удивления.
— Кать? Это ты? — произнёс он, и в его голосе проскользнула неподдельная растерянность.
— Привет, Дима, — кивнула Катя, снимая тонкое пальто и небрежно вешая его на вешалку Сергея, будто так и было всегда. — Давно не виделись. Я, можно сказать, вернулась в родные пенаты. А это Стёпа, сын.
Она легонько подтолкнула подростка вперёд. Тот пробормотал что-то неразборчивое, уставившись в пол.
Ира вышла из комнаты, обтирая руки полотенцем. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Кате, по её дорогой, но слегка потёртой сумке, по испуганному виду Стёпы, и в её глазах что-то щёлкнуло — словно она мгновенно прочитала всю их историю и сделала свои выводы.
— Какая встреча! — воскликнула Ира, но в её голосе не было радости. Была настороженность хищника, чувствующего на своей территории другого хищника. — А мы вот тут с Димой как раз обсуждаем... будущее квартиры.
— Будущее? — Катя прошла в гостиную, села на диван, заняв самое удобное место, и взглянула на Сергея, который всё ещё стоял у порога, как гость. — Будущее, на мой взгляд, вполне определённое. Я прописана в этой квартире. Прописана с момента рождения Стёпы, когда мы ещё жили с Сергеем. Выписываться я никуда не собиралась. Значит, у меня есть законное право здесь проживать. И у моего несовершеннолетнего сына — тем более.
В комнате повисло тяжёлое молчание. Дмитрий перевёл взгляд с Кати на Сергея, и в его глазах началась стремительная, почти видимая работа мысли. Он взвешивал. Сергей видел этот процесс.
— Прописана... — медленно проговорил Дмитрий, садясь напротив Кати. — Ну, это серьёзный аргумент. Особенно с ребёнком. Суды, знаешь ли, всегда на стороне несовершеннолетних. Их выписать — та ещё история.
— Я и не собираюсь выписываться, — холодно парировала Катя. — Я собираюсь жить. Нам с сыном нужна комната. Своя комната. А то, как я погляжу, тут уже тесно.
Она бросила выразительный взгляд в сторону прихожей, где в открытую дверь комнаты Сергея были видны чемоданы Дмитрия и Иры.
— Мы-то временно! — тут же вспыхнула Ира, уловив намёк. — У нас ремонт!
— У всех у нас в жизни что-то ремонтируется, — равнодушно заметила Катя. — Но факт остаётся фактом: квадратных метров на всех не хватает. И раз уж мы все здесь собрались, давайте определимся. Сергей, ты что молчишь?
Все посмотрели на него. Он стоял, прислонившись к косяку, и чувствовал, как стена за его спиной — единственная твёрдая опора — тоже начинает колебаться, растворяться. Они говорили о нём, решали его судьбу на его же территории, и он не находил слов. Только ком в горле да давящая тяжесть в висках.
— Маму только что похоронили, — наконец выдавил он. — Неужели нельзя...
— Можно, — перебила Катя. — Можно всё. Но жить-то где-то надо сейчас, а не когда у всех пройдёт траур. Стёпе школу устраивать, мне работу искать. Я не пришлю просить, Сергей. Я пришлю за своим. По закону.
— По какому ещё закону? — срывающимся голосом спросил Сергей.
— По Семейному кодексу, если ты не в курсе. И по жилищному. Я — бывший член семьи собственника, сохранивший право пользования. И наш сын — член семьи. Мы с тобой в одной лодке, Серёж. Ты — собственник части, а я — законный пользователь. Разницы, по большому счёту, никакой.
— Какая трогательная юридическая консультация, — язвительно вставила Ира. — А мы вот с Димой тоже не просто так тут сидим. У нас с мамой вашей, царство ей небесное, был договор. На безвозмездное пользование этой самой квартирой. На длительный срок. Так что Дима — не просто жилец. Он — титулованный пользователь. Или как там это.
Сергей уставился на брата.
— Какой договор? О чём ты?
Дмитрий, избегая его взгляда, потянулся к старой маминой шкатулке, стоявшей на телевизоре. Он открыл её, порылся внутри и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги, пожелтевший по краям.
— Мама оформляла, когда я только ипотеку брал. Хотела помочь, обеспечить нам с Ирой тыл, если что. Вот, смотри.
Он протянул лист Сергею. Тот машинально взял его. Руки дрожали. Он развернул бумагу. Печатный текст, мамин росчерк внизу, нотариальная печать. «Договор безвозмездного пользования жилым помещением». Адрес. Срок — пять лет. Истёк он как раз полгода назад. Но внизу, другим почерком, стояла приписка: «Действие договора продлевается автоматически на неопределённый срок по согласию сторон». И снова подпись матери. Она была слабее, менее уверенной. Сергей узнал эту подпись — она была из последних лет, когда рука у матери уже плохо слушалась.
Голова закружилась. Комната поплыла. Он слышал, как Катя говорит:
— О, как интересно. Значит, у нас тут настоящая коммунальная история. Один собственник, один титульный пользователь и один просто прописанный с ребёнком. Права почти равные. Забавный расклад.
— Не забавный, а законный, — поправил её Дмитрий, и в его голосе впервые прозвучала нотка удовлетворения. Он увидел в Кате союзника. Непрошеного, но сильного. Вместе они могли сделать Сергея чужаком в его же доме. — Так что, брат, тебе придётся смириться. Место надо найти всем. Или... или принимать решение. Разумное.
— Какое решение? — глухо спросил Сергей, всё ещё не отрывая глаз от злополучного договора.
— Продавать, — твёрдо сказал Дмитрий. — Продавать квартиру, делить деньги. Тебе хватит на однокомнатную где-нибудь на окраине. Кате с сыном — тоже. А нам — чтобы закрыть ипотеку и начать жизнь с чистого листа. Все в выигрыше.
— Вы в выигрыше, — прошептал Сергей. — Вы двое. А я теряю всё. Дом. Память о маме. Всё.
— Память не в стенах, Сергей, — сказала Ира с фальшивой нежностью. — Она в сердце.
В этот момент Стёпа, который всё это время молча сидел на стуле в углу, поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом отца. И в глазах подростка Сергей увидел не злорадство и не ненависть. Он увидел смущение. И стыд. Быстрый, как вспышка, и тут же погасший, когда Катя положила руку ему на плечо.
— Подумай, Сергей, — сказала Катя, вставая. — А пока покажи нам, где мы можем разместиться. В той комнате, я смотрю, уже занято. Где же тут наш с сыном угол?
Сергей посмотрел на брата. Дмитрий пожал плечами, делая вид, что это не его проблема.
— В зале, — хрипло сказал Сергей. — На диване. Одеяла... в шкафу в коридоре.
— Прекрасно, — сказала Катя без тени благодарности. — Стёпа, иди со мной, поможешь постелить.
Они вышли из гостиной. Дмитрий встал, подошёл к Сергею и тихо, чтобы не слышали с зала, сказал:
— Ты понимаешь, что она нам на руку? С ней тебе не справиться в одиночку. Она — как раз тот самый аргумент, который заставит тебя быть разумным. Продадим, разъедемся. И все забудется.
— Забудется? — Сергей посмотрел на лицо брата, так похожее на его собственное и на мамино, и не узнал его. — Ты предлагал маме продать квартиру, когда она была жива? Чтобы помочь тебе с ипотекой?
Дмитрий отвел глаза.
— Она сама предложила. И договор этот — её воля. Учти это.
Он ушёл в свою — нет, в Сергееву — комнату, закрыв дверь. Ира последовала за ним, бросив на прощание колючий взгляд.
Сергей остался один посреди гостиной. Из зала доносились приглушённые голоса Кати и шорох постельного белья. Он подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном темнело. В отражении он видел своё лицо — измождённое, постаревшее за один день.
Он проиграл первый бой, даже не вступив в него. Они пришли с бумагами и статьями, с детьми и ипотеками. А у него была только пустота после потери матери и тихий ужас перед тем, что придётся потерять теперь и этот дом — последнее пристанище.
И где-то в глубине души, под грузом отчаяния, начинала шевелиться первая, ещё слабая и неуверенная искра. Искра сопротивления. Но для неё нужны были свои бумаги. Свои аргументы. Своя правда.
Он разжал пальцы, всё ещё сжимавшие тот самый договор. Бумага была холодной, как рука покойной матери, которую кто-то направил против него самого.
Ночь была долгой и непроглядной. Сергей не спал. Он лежал на узком раскладном диванчике в крохотной бывшей маминой комнате, которая служила кабинетом, и слушал шорохи чужой жизни, проникавшие сквозь тонкие стены хрущёвки. Из зала доносился ровный храп Дмитрия — он всегда храпел. Из гостиной — тихий шепот Кати и Стёпы, потом звук переставленного стула, потом тишина. Дом, бывший когда-то оболочкой для его памяти и тоски, превратился в враждебный лагерь, где каждый звук был сигналом, каждый шаг — угрозой.
Утром его разбудил громкий, ничем не приглушённый смех Иры на кухне и запах жареной яичницы. Он вышел, небритый, в смятой одежде. На кухне было тесно. Ира стояла у плиты, Дмитрий пил кофе, развалясь на стуле. Катя, уже одетая и подкрашенная, наливала себе чай, заняв место у окна. Стёпы не было видно.
— А, хозяин проснулся! — крикнула Ира, и в её голосе звенела нарочитая, оскорбительная весёлость. — Кофе осталось на донышке. Самотеком сделай, если хочешь.
Сергей молча прошел к чайнику. Он был холодным и пустым.
— Чайник-то я только для себя кипятила, — сказала Катя, не глядя на него, уставившись в экран телефона. — Не знала, что ты тоже захочешь. В следующий раз скажешь.
Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки унижения. Это была не просто бытовая небрежность. Это был первый чёткий сигнал: ты здесь не главный. Ты здесь лишний рот, о котором не обязаны заботиться.
Он включил чайник сам. Вода зашипела. В тишине этот звук казался оглушительным.
— Планы на день какие, Сергей? — спросил Дмитрий, отставляя чашку. — На работу?
— Да, — коротко бросил Сергей.
— А мы тут с Катей кое-что обсудили, — продолжил брат, обменявшись быстрым взглядом с бывшей женой Сергея. — Пока все здесь, нужно как-то упорядочить быт. Решили составить график пользования кухней и ванной. Чтобы не толкаться. Ира распечатает.
— Удобно, — процедила Ира, помешивая яичницу. — Я, например, с шести до семи утра. Катя — с семи до восьми. Дима — вечером, после работы. А ты, Сергей... Ты, вроде, рано уходишь? Значит, можешь вечером, в последнюю очередь. Или утром, если очень быстро.
Сергей обернулся. Чайник выключился с громким щелчком.
— Это мой дом, — тихо, но очень чётко сказал он. — И я не буду жить по вашему графику в своей же квартире.
В кухне наступила напряжённая тишина. Даже Ира перестала помешивать.
— Ошибаешься, — так же тихо ответила Катя, наконец оторвавшись от телефона. — Это наша с тобой квартира. И жить мы в ней будем так, чтобы не мешать друг другу. А если ты один будешь ставить себя выше других — значит, ты всем мешаешь. Логично?
— Логично, — поддержал Дмитрий. — Ты всегда был упрямым, Серёж. Пора учиться жить в коллективе.
Сергей смотрел на их лица — брата, бывшей жены, снохи. Они образовали единый фронт. Он был один против трёх. Четвертым был где-то сын, который в лучшем случае сохранял нейтралитет, а в худшем — уже перешёл на сторону матери.
— Я пойду собираться, — сказал он и вышел из кухни.
В прихожей он столкнулся со Стёпой. Тот выходил из ванной, натягивая наушник на ухо. Увидев отца, подросток замедлил шаг, взгляд его упал на пол.
— Степан, — позвал его Сергей. — Как... как ты? Вообще?
— Нормально, — буркнул тот, стараясь обойти.
— Послушай... Мне жаль, что всё так... — Сергей запнулся, не зная, как говорить с этим чужим, колючим мальчиком. — Если тебе что нужно...
— Всё нормально, — повторил Стёпа, уже отстраняясь. — Мама всё устроит.
Он юркнул в гостиную, к своему углу на диване. Сергей остался стоять в прихожей, чувствуя, как последний мостик, последняя возможность на какую-то человеческую связь в этом доме, рухнул, даже не успев построиться.
Он ушёл на работу раньше обычного. Целый день чертежи и расчёты плавали перед глазами, цифры не складывались, линии плыли. Он был инженером, человеком, который должен был приводить хаос в порядок. Но хаос в его собственной жизни оказался сильнее всех его формул.
Вернувшись вечером, он сразу почувствовал что-то неладное. Дверь в его комнату-кабинет была приоткрыта. Он зашёл внутрь и замер.
На столе, заваленном теперь чужими бумагами Дмитрия, лежали его, Сергея, папки с рабочими архивами. Они были не на своём месте. Одна из них, зелёная, с важными старыми чертежами, валялась на полу в углу. А на его стуле, на той самой старой вязаной подстилке, которая была маминой, сидела Ира и красила ногти. Едкий запах лака заполнил маленькую комнату.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Сергей, и его голос прозвучал хрипло от сдерживаемой ярости.
— О! Вернулся! — Ира не повернулась, тщательно проводя кисточкой по ногтю. — Места не хватает, Сергей. В той комнате Диме работать надо за компьютером. А тут тихо. И стол есть. Не жадничай.
— Это мои вещи! Ты сдвинула мои архивы!
— Ну и что? — наконец, она обернулась, подувая на ногти. — Лежали без дела. Я аккуратно всё сложила. Вот, в уголок. Не разбрасывай потом.
Актёрское, сладкое недоумение на её лице было хуже любой грубости. Сергей шагнул вперёд, поднял зелёную папку. Внутри листы перепутались, некоторые были помяты.
— Эти чертежи... они могут понадобиться для отчёта, для...
— Ну, разложишь по порядку, если понадобятся, — пожала плечами Ира. — Не драматизируй. Жить надо дружно. Кстати, график на холодильнике висишь. Твоя очередь на кухню — после девяти. Учти.
Она встала, потянулась и вышла, оставив за собой шлейф запаха лака и пренебрежения.
Сергей стоял, сжимая папку так, что картон хрустел. В горле стоял ком. Он сглотнул. Потом другой. Не помогло. Он резко развернулся и пошёл на кухню. Ему нужно было просто выпить воды.
На кухне царил Катин порядок. Её чашка стояла на самом видном месте, её пачка дорогого чая — рядом с чайником. Его старая дешёвая заварка была задвинута в дальний угол. Он потянулся к шкафу за своим стаканом. Его не было на полке.
— Ты свой стакан ищешь? — раздался голос Кати с порога. Она стояла, прислонившись к косяку, и наблюдала за ним. — Я его вымыла и убрала вниз, под раковину. У меня аллергия на этот жуткий рисунок, честно говоря. Напоминает советскую столовую. Купишь себе новый — поставь на полку.
Он медленно выпрямился. Повернулся к ней. Тиканье маминых настенных часов, которые она так любила, заполнило паузу.
— Катя, — сказал он очень спокойно. — Хватит. Хватит это делать.
— Что делать? — она подняла брови. — Наводить чистоту?
— Выживать меня. По мелочам. По миллиметру. График. Стакан. Папки. Это мелочно и... и подло.
Её лицо мгновенно изменилось. С мнимой беззаботности оно сползло в холодную, каменную маску.
— Подло? — повторила она, делая шаг вперёд. — Подло — это бросить жену с маленьким ребёнком и пять лет не интересоваться, как они живут. Подло — это позволить твоему брату и его стерве захватить все жилое пространство, пока ты тут в позе скорбящего сына стоишь. А я — я просто устраиваю свою жизнь. И жизнь своего сына. На законных основаниях. Если тебе мешают мои чашки и мой график — это твои проблемы, Сергей. Решай их. Можешь начать с того, чтобы убедить братца освободить твою комнату. Или нет, ты же с ним не сможешь? Ты всегда со всеми ласковый был. Со мной, с ним, со всеми. А в итоге все на твоей шее сидят. Так что не учи меня, что подло, а что нет.
Она говорила тихо, но каждое слово било точно в цель, в старые, не зажившие раны их расставания, в его чувство вины перед сыном, в его неспособность быть жёстким. Сергей чувствовал, как его спокойствие, вся собранная в кулак воля, тают под этим ядовитым потоком.
— Я не бросал, — прошептал он. — Вы уехали сами. И ты запрещала...
— Запрещала? — она фальшиво рассмеялась. — Да ты сам не звонил! Не приезжал! У тебя мама болела, тебе было не до нас. Я всё понимаю. А теперь у меня свои обстоятельства. И сыну нужно стабильность. И я её добьюсь. Хочешь — пытайся остановить.
В этот момент с громким стуком распахнулась дверь в прихожую. Вошёл Дмитрий, с сумкой из магазина. Он увидел их стоящих друг против друга в напряжённой тишине, уловил атмосферу и лицо его оживилось.
— О, семейный совет без меня? — поставил он сумку на стол. — Ира говорит, ты недоволен графиком, брат?
Сергей промолчал. Он смотрел на Катю, на её торжествующе-холодный взгляд, на брата, который уже открывал холодильник, чтобы убрать продукты, будто хозяин. Он видел, как рухнули все внутренние опоры. Осталась только пустота и нарастающая, бессильная ярость.
— Знаешь что, — сказал Сергей, и его голос зазвучал чужим, дребезжащим. — Живите как хотите. Делайте что хотите.
Он хотел выйти, но Дмитрий перегородил ему путь.
— Вот и умно. Договариваться — всегда лучше. Кстати, о договорённостях. Завтра приду с работы пораньше, съездим к нотариусу. Надо написать соглашение о порядке пользования. Чтобы всё по-честному, по бумажке. Катя уже в курсе, она не против.
Сергей посмотрел на Катю. Она медленно кивнула, скрестив руки на груди.
Да. Они уже всё обсудили. Без него. Они уже делили его дом, его пространство, его жизнь. И приглашали его лишь в качестве статиста, который должен поставить подпись под своей капитуляцией.
— Нет, — просто сказал Сергей.
— Что «нет»? — нахмурился Дмитрий.
— Ни к какому нотариусу я не поеду. И ничего я не подпишу.
— Тогда будет хуже, — пожал плечами Дмитрий. — Будем решать через суд. И тогда уж точно делить начнём. И учти, с кем суд будет — с матерью-одиночкой или с тобой.
Угроза висела в воздухе. Голая, неприкрытая.
Сергей оттолкнул брата плечом и вышел из кухни. Он прошёл в прихожую, схватил куртку. Ему нужно было на воздух. Из гостиной на него смотрел Стёпа. Мальчик сидел, пригнувшись, с наушниками на голове, но взгляд его был прикован к отцу. В его глазах Сергей снова увидел тот же стыд. И ещё — страх. Страх перед этой взрослой войной, в которую он оказался втянут.
Сергей захлопнул за собой дверь и почти побежал вниз по лестнице. Он бежал, как бегут от пожара, от чумы, от неминуемой гибели. На улице шёл тот же мелкий, противный дождь. Он шёл, не разбирая направления, и чувствовал, как слёзы, которых не было на похоронах, наконец подступают к глазам, смешиваясь с каплями дождя на лице. Он проиграл не бой. Он проиграл всё сражение, даже не успев понять, когда оно началось. Они захватили плацдарм, взяли в заложники его прошлое и его сына, и теперь методично, по графику, выдавливали его из его собственной жизни. А он не знал, что делать. Абсолютно.
Офис юриста располагался в старом бизнес-центре, пахнущем пылью, дешёвым кофе и тоской. Сергей сидел на кожаном диване, протирая влажные от дождя ладони о колени. Из динамика тихо лилась бесстрастная фортепианная музыка, призванная успокоить, но действовавшая на нервы. Он уже полчаса пересказывал свою историю молодой женщине с усталым, но внимательным взглядом — адвокату Марине Львовне.
Он говорил о матери, о договоре, о брате, о бывшей жене, внезапно объявившейся с претензиями. Голос его сначала срывался, потом стал монотонным, как будто он зачитывал протокол чужой катастрофы. Юрист слушала, изредка делая пометки в блокноте, её лицо оставалось непроницаемым. Когда он закончил, в комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов, похожих на те, мамины, что висели на кухне.
Марина Львовна отложила ручку, сложила руки на столе.
—Давайте структурируем, Сергей. Ситуация, мягко говоря, сложная. Но не уникальная. У нас есть несколько переплетающихся проблем.
Она взяла его экземпляр договора,который он принёс.
—Первое. Договор безвозмездного пользования. Он, безусловно, составлен с нарушениями. Фраза о продлении «автоматически на неопределённый срок» — юридически ничтожна. Срок должен быть чётко определён. Но.
Она посмотрела на него поверх очков.
—Ваш брат, как сторона договора, уже фактически вступил во владение, проживает в квартире. Чтобы расторгнуть этот договор в одностороннем порядке и выселить его, вам придётся обращаться в суд. Оснований – он не платит за коммуналку? Портите ваше имущество? Соседи жалуются? Шумные вечеринки? Пока что, как я понимаю, только моральный ущерб и ваше личное ощущение, что он захватил комнату. Судьи любят конкретику. Факты. Доказательства.
Сергей молчал. Доказательств у него не было. Было только чувство, что его дом украли.
—Второе, — продолжала юрист, откладывая договор и беря листок с пометками. — Ваша бывшая супруга. Катерина. Она, будучи прописанной в квартире и не будучи собственником, обладает правом пользования жилым помещением как бывший член семьи собственника. И это право… оно практически бессрочное. Пока она не приобретёт другое жильё или не выпишется добровольно. Выписать её принудительно через суд – задача архисложная. Нужно доказать, что она давно не живёт в этой квартире, что утратила с вами общее хозяйство, что у неё есть иное место жительства. Вы говорите, она уехала пять лет назад. У вас есть доказательства? Квитанции об оплате её счетов по новому адресу? Выписки? Свидетельские показания соседей, что её не видели все эти годы?
— Соседи… они могли видеть, — неуверенно начал Сергей. — Но они пожилые, вряд ли будут помнить…
—Судью такими показаниями не убедить, — покачала головой Марина Львовна. — Нужна железная доказательная база. И даже при её наличии суд десять раз подумает, ведь с ней проживает несовершеннолетний ребёнок. Ваш сын.
Она сделала паузу,дав ему осознать сказанное.
—Судьи, Сергей, в подавляющем большинстве случаев, встают на сторону того, с кем проживает несовершеннолетний. Их интересы — приоритет. Даже если мать — не ангел. Даже если её мотивы очевидно корыстны. Ребёнку нужна крыша над головой. И пока она прописана в вашей квартире, эта крыша, с точки зрения закона, у него есть. Она уже подала иск?
— Говорила, что подаст. На определение порядка пользования.
—Разумеется, — адвокат тяжело вздохнула. — Это её следующей логичный шаг. Она потребует в суде официально закрепить за ней и сыном отдельную комнату. И, учитывая наличие ребёнка, суд с высокой долей вероятности эту комнату ей выделит. Формально вы останетесь собственником своей доли, но фактически будете жить в трёхкомнатной квартире, где одна комната — у брата по договору, вторая — у бывшей жены с сыном по решению суда, а вам достанется… что останется. Зал, возможно. Или та самая комнатка, где вы сейчас ночуете.
Картина, которую она рисовала, была до жути знакомой. Это был просто юридически оформленный вариант того хаоса, что царил у него дома сейчас. Только закреплённый печатью.
—Что же мне делать? — спросил Сергей, и в его голосе прозвучала беспомощность, которая испугала его самого.
—Есть варианты, но все они долгие, дорогие и с непредсказуемым исходом, — откровенно сказала юрист. — Можно пытаться оспаривать договор брата, доказывая его недействительность или факты нарушения им условий. Можно пытаться выселять Катерину, собирая доказательства её фактического проживания в другом городе. Но это – два отдельных, сложных и болезненных процесса. И пока они идут, вы будете продолжать жить в этой адской коммуналке. Самый быстрый и гарантированный способ…
Она снова посмотрела на него.
—…это договориться. Предложить им выкуп их прав. Финансово компенсировать брату его «интерес» по этому договору. Предложить Катерине кругленькую сумму за добровольную выписку и снятие претензий. Тогда вы станете единоличным собственником и распорядитесь квартирой как захотите. Продадите, купите что-то меньшее, но своё.
— У меня таких денег нет, — мрачно сказал Сергей. — А брат и Катя… они не просто хотят денег. Они хотят всю квартиру. Им нужно вытеснить меня, чтобы продать и поделить.
—Тогда, к сожалению, вы вступаете в затяжную позиционную войну, — констатировала Марина Львовна. — Где вашими противниками будут не только родственники, но и буква закона, которая в этой ситуации работает против собственника, обременённого правами других людей. Я могу взяться за ваше дело. Составить иски, запросы. Но готовьтесь, это может занять год, два. И стоить будет немало.
Она назвала сумму. Сергей молча кивнул. Это были его сбережения за несколько лет, отложенные на чёрный день. Чёрный день наступил.
—Подумайте, — сказала она, вставая и протягивая ему визитку. — И начинайте собирать доказательства. Любые. Переписки, где они угрожают или обсуждают свои планы. Фото и видео нарушения вашего спокойствия. Квитанции, что коммуналку платите вы. Всё. Без этого шансов ещё меньше.
Он вышел из офиса, и осенний ветер обжёг ему лицо. Слова юриста крутились в голове мертвящим карусельным кругом: «Практически бессрочное… Судьи встают на сторону ребёнка… Затяжная война… Доказательств нет…». Он шёл по улице, не видя дороги, и чувствовал себя не просто проигравшим, а пойманным в капкан, стенки которого были сложены из юридических параграфов и семейного предательства.
Он сел на скамейку у метро, достал телефон. Рука сама потянулась набрать номер старого друга, Андрея. Тот взял трубку после второго гудка.
—Серёга! Дарова! Давно не звонил.
—Андрей, — голос Сергея снова предательски задрожал. — Тут у меня… проблемы. С квартирой. Брат и Катя…
Он вкратце,сбивчиво, изложил суть.
—…и юрист говорит, шансов почти нет. Судиться годами.
На другом конце провода послышался протяжный свист.
—Ну ты попал, братан. На самых шустрых напару. Слушай, а по-пацански нельзя? Поговорить с братом жёстко, по-мужски? Объяснить, что так не поступают?
—Он не поймёт, — устало сказал Сергей. — У него своя правда. Ипотека, семья. И он теперь с Катей в одной связке.
—Ну, тогда только суд. Или… — Андрей замялся. — Или смирись. Может, правда продать и разъехаться? Нервы дороже.
—Это не просто квартира, Андрей. Это… всё, что осталось.
—Понимаю. Но смотри, чтобы это «всё» тебя совсем не добило. Держись. Если что — звони, выпьем, поговорим.
Они попрощались. Сергей опустил телефон. «По-пацански… По-мужски…» Эти слова звучали теперь как насмешка. В его мире не осталось ни «пацанов», ни «мужских» разговоров. Там были иски, определения, права пользования и несовершеннолетние дети. Это был мир, где сила была не в кулаках, а в хитро составленных бумагах и в умении играть на жалости.
Он доехал до своего района, но идти в квартиру не было сил. Он зашёл в подворотню и, прислонившись к холодной стене, закрыл глаза. Перед ним вставали лица: мамино, уставшее и любящее; Дмитрия в детстве, когда они вместе строили шалаш из одеял в этой самой комнате; Кати — молодой, смеющейся, с крошечным Стёпой на руках. Эти образы из прошлого накладывались на лица сегодняшние: жёсткое, алчное лицо брата; холодная маска бывшей жены; испуганные глаза сына. И между этими двумя мирами зияла пропасть, которую нельзя было перешагнуть.
Он понимал, что адвокат дала ему единственно верный, профессиональный совет. Но внутри, под грудой отчаяния, тлела та самая искра — упрямая, иррациональная. Искра сопротивления. Сдаться — означало предать память матери, которая, он был уверен, никогда бы не желала ему такого. Предать самого себя. Он медленно выпрямился.
«Доказательства, — подумал он, вспоминая слова Марины Львовны. — Нужны доказательства».
Он не знал, где их взять. Но он понял, что его война только начинается. И первым делом нужно было не нападать, а защищаться. Укрепить свои позиции. Начать вести дневник происходящего. Фиксировать каждый случай, каждый разговор. И искать слабые места в этой, казалось бы, идеальной осаде.
С тяжелым сердцем, но с новым, твёрдым намерением он направился к подъезду. Ему предстояло вернуться в окоп, который когда-то был его домом. Но теперь он шёл туда не как жертва, а как солдат, готовящийся к долгой обороне. Первый приступ паники прошёл. Его место заняла холодная, трезвая решимость. Он посмотрел на освещённые окна своей квартиры. Там, за ними, кипела жизнь, которая хотела его вычеркнуть. Что ж, он покажет им, что вычеркнуть себя не позволит.
Тишина в квартире была обманчивой. Она не была мирной — это была тишина затишья перед боем, напряжённая и звенящая. Сергей теперь воспринимал каждый звук как сигнал: скрип половицы в коридоре означал, что кто-то идёт в ванную; гул воды в трубах — кто-то моется, занимая его очередь; приглушённый разговор за стеной — они опять что-то планируют.
Он последовал совету юриста. Завёл толстую тетрадь в синей обложке и начал вести хронологию. «29 октября. 23:15. Дмитрий и Ира устроили просмотр фильма с усиленными басами в моей (бывшей моей) комнате после 23:00. Просьба сделать тише проигнорирована. Соседка снизу стучала в потолок». «30 октября. Катя вынесла мой пакет с мусором, оставленный у двери, в коридор, к лифтовой шахте. Заявила, что «не намерена жить на свалке». «31 октября. Утром обнаружено отсутствие зарядного устройства от ноутбука. На вопрос Ира ответила: «Может, сам куда-то задевал. У нас своего хватает».
Это были мелочи, ерунда. Но, собранные вместе в аккуратные записи с датами, они складывались в картину систематического выдавливания. Однако ему нужно было больше. Нужно было оружие.
Мысль о частном детективе возникла спонтанно, после разговора с соседкой, тётей Валей из квартиры напротив. Он встретил её на лестничной клетке, когда выносил тот самый злополучный пакет с мусором.
— Серёженька, — старушка взяла его за руку, её пальцы были сухими и тёплыми. — Что у вас там творится? Шум, гам… И та женщина новая, с мальчиком… Это кто?
— Бывшая жена, тётя Валя. Вернулась.
—Ох, — старушка многозначительно покачала головой. — Возвращаются они, родимые, только когда им что нужно. У моей племянницы так же было. Пока мужик с деньгами был — жила, а как он бизнес прогорел, она сразу к первому мужу, в квартиру… Ты смотри, Серёжа, не дай себя обобрать. Они, поди, с братцем твоим уже снюхались?
Сергей с удивлением посмотрел на неё.
—Почему вы так думаете?
—Да я по глазам вижу, милок. Походки ихней. Словно волки стаей ходят, друг за дружкой следят. И на тебя, голубчик, поглядывают, когда ты спиной поворачиваешься. Нехороший взгляд. Остерегайся.
Слова соседки, этого немого свидетеля всей его жизни, стали последней каплей. Да, они были стаей. А чтобы бороться со стаей, нужно знать её слабых. Откуда пришла Катя? Почему именно сейчас? В чём истинная причина настойчивости Дмитрия?
Поиск в интернете привёл его на сайт агентства с неброским названием «Гарант-Консалт». Контора занималась правовой помощью и досудебными расследованиями. Через два дня он сидел в другом, более уютном кабинете. Детектива звали Артём, он был мужчиной лет сорока пяти, с усталым, умным лицом и спокойными руками, которые не суетились.
— Итак, ситуация ясна, — сказал Артём, выслушав Сергея. — Бывшая супруга, внезапно объявившаяся после пяти лет отсутствия. Брат, претендующий на жильё по сомнительному договору. Их возможный сговор. Вам нужны факты, которые могут ослабить их позиции или дать вам рычаги для давления. Или, как минимум, понимание, с кем вы имеете дело. Работаем в рамках закона: открытые источники, социальные сети, базы данных исполнительных производств, возможно, опросы. Никакой слежки и прослушки. Договорились?
Сергей кивнул. Он отдал все известные ему данные: имена, даты, старые адрета, предполагаемый город, куда уехала Катя. Взнос за работу съел ещё одну значительную часть его сбережений. Но это уже не имело значения.
Ожидание было хуже всего. Он продолжал ходить на работу, возвращался в квартиру-казарму, вёл свой дневник. Отношения с сыном не двигались с мёртвой точки. Стёпа либо молчал, либо односложно отвечал. Катя и Дмитрий с Ирой вели себя как полноправные хозяева, но теперь Сергей ловил их взгляды, полные скрытого расчета. Они ждали его слабины, следующего шага. А он ждал звонка от Артёма.
Звонок раздался через неделю, поздно вечером. Сергей стоял на балконе, курил — привычка, к которой он вернулся в последние дни.
—Сергей? Говорит Артём. Информация есть. Готовы услышать?
—Готов.
—Тогда записывайте. По вашей бывшей супруге, Катерине. Она вернулась из Новосибирска. Жила там в гражданском браке с мужчиной по имени Андрей Колосов. Официально не работала. Три месяца назад Колосов выгнал её. Причина — по данным из открытых источников и общих знакомых — её пристрастие к азартным онлайн-играм. У неё есть долги. Не критичные, но неприятные. Самого Колосова дважды привлекали за мошенничество в сфере продажи автомобилей. Вывод: женщина вернулась не потому, что вспомнила о родине. Ей нужна финансовая и жилищная подушка. Ваша квартира — идеальный вариант.
Сергей молчал,сжав телефон.
—Теперь ваш брат, Дмитрий, — продолжил детектив. — Ситуация интереснее. Он не просто погряз в долгах. Он на грани. Исполнительные производства по кредитам на общую сумму, превышающую стоимость его собственной ипотечной квартиры. Просрочки по ипотеке — банк уже высылал предупреждения. Его основная работа — менеджером в торговой фирме — под угрозой из-за сокращений. Договор, который он вам предъявил, — возможно, его последний актив. Более того.
Артём сделал паузу.
—Есть высокая вероятность, что он связался с Катериной ещё до её приезда. У них три общих знакомых в социальных сетях, включая одну вашу дальнюю родственницу. Я не могу доказать сговор юридически, но логика подсказывает: ваш брат, понимая, что вы не согласитесь на продажу, привлёк «союзника» с ребёнком, чтобы создать невыносимые условия и заставить вас капитулировать. Они не случайно оказались в одной лодке. Они её вместе построили.
В голове у Сергея всё встало на свои места.Пазл сложился. Не просто алчность. Отчаяние и алчность. Дмитрий был загнан в угол долгами, Катя — выброшена на улицу с долгами. И его квартира стала для них спасательным кругом, за который они готовы были утопить его самого.
—Что мне делать с этой информацией? — спросил он наконец.
—Пока — ничего, — строго сказал Артём. — Это козыри. Их нужно приберечь. Соберите всё, что у вас есть, в одно досье: мои отчёты, ваш дневник, фотографии, скриншоты, если есть. Но не проявляйте знаний. Пусть думают, что вы всё ещё в растерянности. Как только вы пригрозитe им разоблачением, они займут глухую оборону или перейдут в контратаку. Ждите. Собирайте дальше. Их нервы тоже не железные. Они могут оступиться.
Сергей поблагодарил и закончил разговор.Он стоял в темноте, чувствуя, как в нём растёт не злорадство, а холодная, сосредоточенная сила. Он знал их тайны. Теперь он был не жертвой, а охотником, затаившимся в тени.
Эта новая роль продержалась недолго.Через два дня Дмитрий зашёл к нему в комнату-кабинет вечером. Он закрыл дверь, что было уже жестом угрозы.
—Братец, нам нужно поговорить. Начистоту.
—Говори, — Сергей отложил книгу.
—Ты что-то копаешь, — Дмитрий сел на край стола, глядя сверху вниз. — Чувствую. Нехорошие разговоры вёл с кем-то. Юристы там… или кто похуже.
—Я защищаюсь, — спокойно сказал Сергей. — Это моё право.
—Право… — Дмитрий усмехнулся. — Знаешь, у меня тоже есть права. И не только на квартиру. Я, например, помню, как ты год назад делал чертежи для того контракта с «Северсталью». Для работы, да. Но использовал ты для этого наш домашний компьютер, который тогда ещё был в общей комнате. И кое-какие файлы, исходники, могли остаться. Совершенно случайно.
Сергей похолодел.
—К чему ты ведёшь?
—А к тому, что если эти файлы вдруг окажутся у твоих конкурентов, скажем, у «Металлинвеста», с которым у вас тогда торги шли… И если им ещё и анонимное письмо придёт, что ты, будучи сотрудником, вёл двойную игру и сливал коммерческие тайны… — Дмитрий развёл руками. — Не дай бог, конечно. Но техника, она такая, штука ненадёжная. Флешки теряются. А у меня тут как раз знакомый один в «Металлинвесте» работает. Очень недовольный бывший сотрудник. Мог бы и письмо состряпать, и файлы приложить. Для него это месть, а для тебя… Для тебя это уголовная статья, брат. И потеря работы. Однозначно.
В комнате стало тихо.Сергей смотрел на лицо брата и видел в нём абсолютно чужого, жестокого человека. Это был уже не просто спор о метрах. Это была война на уничтожение.
—Ты понимаешь, что это шантаж, — произнёс Сергей, удивляясь ровности собственного голоса.
—Я понимаю, что это — веские аргументы, — поправил Дмитрий. — Я не хочу этого делать. Я хочу, чтобы мы цивилизованно решили вопрос с квартирой. Подписали соглашение о продаже. Получили каждый своё и разошлись. Никто не пострадает. Ни ты, ни я. Подумай. У тебя есть время. Но не слишком много.
Он встал и вышел,тихо прикрыв дверь.
Сергей сидел,не двигаясь. Угроза была чудовищной и блестящей. Да, он работал над теми чертежами дома. Да, файлы могли где-то остаться. Лживого обвинения в промышленном шпионаже было бы достаточно, чтобы уничтожить его репутацию и карьеру, даже если потом удалось бы доказать невиновность. Дмитрий бил в самую больную точку — в его профессию, в его самоуважение.
Страх,холодный и липкий, пополз из живота. Но почти сразу его сменила новая волна ярости. Бешеной, всепоглощающей. Они перешли все границы. Теперь это была не просто драка за жилплощадь. Это было нападение на всю его жизнь.
Он встал,подошёл к шкафу, вытащил оттуда старую папку. Не ту, зелёную с чертежами, а другую, кожаную. Мамину. В ней хранились важные документы. Он открыл её и положил на первое, чистое место, лист бумаги. Сверху крупно написал: «ДОСЬЕ». И ниже, под цифрой «1»: «Угроза Дмитрия о ложном обвинении в промышленном шпионаже. Дата, время. Подробности». Он стал записывать, слово в слово, всё, что только что сказал брат. Рука не дрожала.
Потом он достал свой телефон.Зашёл в диктофон. Нажал «запись». И произнёс вслух, чётко, для будущего себя, для суда, для кого угодно:
—Сегодня мне была высказана прямая угроза. Со стороны моего брата, Дмитрия. Он угрожает сфабриковать против меня уголовное дело о промышленном шпионаже, если я не откажусь от своей доли в квартире в его пользу…
Он подробно изложил всё.Потом остановил запись, сохранил её в облако и в отдельную, защищённую паролем папку.
Страх не ушёл.Но теперь у него была своя артиллерия. Хлипкая, ненадёжная, но уже существующая. Он знал их тайны. А они, как выяснилось, знали его. Теперь это была война без правил. И он, наконец, понял, что чтобы выжить, ему придётся играть так же грязно, как они. Первый шок прошёл. Его место заняла ледяная решимость вести эту грязную игру до конца.
Тяжесть угрозы, брошенной Дмитрием, не уходила. Она легла на плечи Сергея невидимым, холодным грузом, который он носил с собой на работу, в магазин, в свою же квартиру. Теперь каждый его шаг, каждый взгляд брата он воспринимал как возможное начало атаки. Он молчал. Не проявлял никаких знаний, полученных от детектива, как и советовал Артём. Но внутри кипело.
Его единственным отвлекающим маневром, слабой надеждой на какую-то человечность в этом аду, стал Стёпа. Подросток был тихим призраком в квартире, перемещающимся между диваном в зале, школой и наушниками. Катя явно держала его на коротком поводке, и её влияние чувствовалось в каждой его отстранённой реплике, в каждом избегающем взгляде.
Сергей начал осторожно, почти нелепо, пытаться наладить мостик. Он покупал два одинаковых сока, оставляя один на виду в холодильнике. Как-то раз, встретив Стёпу одного в коридоре, пробормотал:
—У тебя… всё в порядке в школе?
—Нормально, — был односложный, как всегда, ответ, и мальчик юркнул в ванную.
Это было унизительно и безнадёжно. Но Сергей не сдавался. Он вспоминал сына маленьким, каким увёз его Катя. Тот мальчик смеялся, когда его щекотали, любил конструктор и боялся темноты. Куда он делся? В какую скорлупу спрятался?
Однажды вечером, когда Катя ушла в магазин, а Дмитрий с Ирой громко смотрели телевизор в своей комнате, Сергей рискнул. Стёпа сидел на кухне, уткнувшись в телефон. Сергей сел напротив, отпивая из своей чашки остывший чай.
—Слушай, Стёп… — начал он, и голос его дрогнул. — Я знаю, что тебе тут… тяжело. И неудобно. Мне тоже.
Подросток не отрывался от экрана,но его пальцы замерли.
—Я не хочу, чтобы всё было так. Ты… ты ведь мой сын. Что бы ни было между мной и твоей мамой.
Стёпа медленно поднял глаза.В них не было ни злобы, ни любви. Была усталость. Усталость пятнадцатилетнего, которому надоела война взрослых.
—А как может быть иначе? — тихо спросил он. — Вы все тут как на вулкане. Мама говорит одно, дядя Дима — другое, ты… ты вообще молчишь. Как будто тебя нет.
Эти слова ударили Сергея сильнее любой угрозы.«Как будто тебя нет». Да, он старался быть тенью, не ввязываться в скандалы, сохранять остатки достоинства. Но в глазах сына это выглядело как слабость, как отсутствие.
—Я… я просто не знаю, как с этим бороться, — признался он с горькой откровенностью, которую не планировал. — Они… у них всё схвачено.
Стёпа опустил взгляд на телефон,покусывая губу. Казалось, он хочет что-то сказать, но не решается. В этот момент зазвучали шаги Кати в прихожей. Он вздрогнул, как солдат, услышавший сигнал тревоги, и его лицо снова стало закрытым, каменным. Разговор был окончен.
Отчаяние от этой неудачи было таким глубоким, что Сергей почти смирился. Он механически ходил на работу, делал вид, что погружён в чертежи. Коллеги замечали его состояние, но делали вид, что не замечают — у каждого свои проблемы.
И вот, в один из таких серых дней, когда он сидел в своём кабинете и безуспешно пытался вникнуть в спецификацию, секретарь Марина постучала и заглянула.
—Сергей Петрович, к вам… молодой человек. Говорит, сын. Пропустить?
Сердце Сергея ёкнуло и ушло в пятки.Сын? В офисе? Это было настолько невероятно, что он на секунду онемел.
—Да… да, конечно, пусть заходит.
В дверях появился Стёпа. В своей огромной, не по размеру, худи, с рюкзаком за спиной. Он выглядел потерянным и испуганным, как заяц, забредший на чужую территорию.
—Пап… — сказал он тихо, и это было первое «пап» за многие годы, которое не было вынужденным. — Можно я тут… на пару минут?
—Входи, садись, — Сергей поспешно сгрёб бумаги со стула напротив. — Что случилось? Школа?
—Нет, я… я отпросился. Сказал, что к врачу.
Он сел,положив рюкзак на колени, и сжал его так, что побелели костяшки пальцев.
—Я не могу больше, — выдохнул он, и голос его задрожал. — Они там… они все с ума сошли. Мама с дядей Димой и тётей Ирой… они не просто хотят комнату. Они хотят выжить тебя. Всё время говорят об этом. Как сделать, чтобы ты сам ушёл. Чтобы ты испугался и продал.
Сергей слушал,не дыша. В голове стучало: «Доказательства. Вот они, доказательства. Из первых уст».
—Мама… — Стёпа сглотнул, ему было явно страшно и стыдно говорить это. — Она мне всё время говорит, какой ты плохой. Что ты нас бросил. Но я… я помню не так. Я помню, как ты мне читал, как мы в парке гуляли… А она говорит, что это всё враньё, что я маленький был и не помню. И она теперь с ними… Они строят планы.
Он нервно оглянулся на закрытую дверь,потом рванул молнию на своём рюкзаке и достал телефон. Его руки дрожали.
—Смотри. Я не специально… Она оставила телефон разблокированным, пошла в душ. А мне пришло сообщение… от тёти Иры. И я увидел…
Он лихорадочно листал экран,потом протянул телефон отцу. Сергей взял его. На экране был открыт мессенджер. Чат «Катя & Дима&Ира». Последние сообщения.
Ира (18:23): КАК ДЕЛА НА ФРОНТЕ? НАШ ТИХОНЯ СДАЁТСЯ?
Катя (18:30):Пока держится. Но смотрит на меня, как затравленный волк. Скоро лопнет. С ребёнком давление усиливаем. Степа должен жаловаться, что тесно, что хочет свою комнату. Для суда.
Дима (18:45):Я тоже свою лепту вношу. Напомнил о старых грехах. Думаю, скоро он поймёт, что сопротивление бесполезно. Тогда и предложим наш план: он отказывается от доли в обмен на то, что мы не вышвыриваем его в никуда сразу. Дадим время на поиски. Ему будет казаться, что это его решение.
Катя (18:50):Идеально. Главное — чтобы суд увидел, что условия для ребёнка невыносимые из-за него. А у меня уже иск почти готов. На определение порядка пользования. Судья — женщина, с детьми. Должна понять.
Сергей читал, и мир вокруг него медленно терял краски, превращаясь в чёрно-белую схему заговора. Каждая строчка была гвоздём в крышку его гроба. Они расписывали его уничтожение, как бизнес-план. И использовали для этого его сына.
—Видишь? — прошептал Стёпа, и в его глазах стояли слёзы. — Они… они как в кино злодеи. Я не хочу в этом участвовать. Я не хочу, чтобы тебя… чтобы тебя выгнали. Это же… это неправильно.
Сергей поднял на сына взгляд.Впервые за все эти недели он видел не врага, не чужака, а своего испуганного мальчика, который заблудился во взрослой игре.
—Стёп… — он с трудом нашёл слова. — Спасибо, что пришёл. Что показал. Это… это очень важно.
—Что ты будешь делать? — спросил сын, вытирая ладонью щёку.
—Не знаю, — честно признался Сергей. — Но теперь у меня есть оружие. Ты… ты не мог бы… скинуть мне эти скриншоты? Безопасно как-нибудь?
Стёпа испуганно замотал головой.
—Нельзя! Она проверяет телефон. Если увидит, что скрины пропали… Она убьёт меня. Я… я лучше запомню, что и когда. Или… или в другой раз, если получится.
Сергей кивнул.Рисковать мальчиком он не мог. Даже ради спасения себя.
—Хорошо. Не нужно. Ты и так сделал больше, чем должен был. Просто… будь осторожен. И… извини. За то, что втянул тебя в этот кошмар.
В этот момент дверь кабинета с силой распахнулась.На пороге стояла Катя. Лицо её было искажено яростью, волосы растрёпаны. Она, видимо, примчалась сюда сразу, как обнаружила пропажу сына.
—Вот где ты! — её голос был тонким, пронзительным, как лезвие. — Я тебе звоню, бьюсь в истерике, а ты тут… у папочки на коленях сидишь! Идём домой! Сию секунду!
—Мам, я просто…
—Молчать! — она влетела в кабинет, схватила Стёпу за руку так, что тот вскрикнул. — Ты что, совсем уже? Он тебе мозги промывает? Он тебе что наговорил?
Она бросила на Сергея взгляд,полный такой ненависти, что ему стало физически холодно.
—Ты… ты низкий подонок. Не можешь со мной бороться — пытаешься через ребёнка действовать? Похищение ребёнка, моральное давление на несовершеннолетнего! Я тебе это припомню! В суде это будет!
—Катя, он сам пришёл! — попытался вставить слово Сергей, вставая.
—Не смей говорить! — закричала она. — Я всё вижу! Ты его настроил против меня! Ты уничтожаешь последнее, что у меня есть! Нет, ты совсем чудовище!
Она тащила за руку Стёпу,который, бледный, почти не сопротивлялся, уткнувшись взглядом в пол.
—Мама, перестань, пожалуйста… — пробормотал он.
—Домой! — она уже вытащила его в коридор. Перед тем как скрыться, она обернулась и бросила Сергею в лицо последнюю фразу: — Теперь ты мой враг. По-настоящему. И я сотру тебя в порошок. Смотри.
Они ушли.В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь гудением системного блока. Сергей медленно опустился в кресло. Триумф от полученных доказательств был полностью отравлен. Он получил оружие, но цена оказалась чудовищной. Он видел страх в глазах сына. И ярость Кати, которая теперь, обозлённая до предела, будет беспощадной.
Он взял свой блокнот «ДОСЬЕ» и сделал новую запись. «Получены неопровержимые доказательства сговора Кати, Дмитрия и Иры с целью принуждения к отказу от доли в квартире. Источник — свидетельские показания сына и лично увиденная переписка. Однако источник находится под прямым давлением и рискует. Катя в состоянии аффекта, угрожала „стереть в порошок“. Сын напуган».
Он закрыл тетрадь. У него было оружие. Но стрелять из него означало нанести удар и по сыну. Он сидел в опустевшем кабинете и понимал, что зашёл в тупик ещё более страшный, чем юридический. Это был тупик отцовского сердца, разрывающегося между справедливой борьбой за свой дом и безопасностью собственного ребёнка. И выхода из него не было видно.
Шли дни, заполненные тиканьем часов и гулким ожиданием. Полученные от Стёпы знания тяготили Сергея. Он знал план врага до мелочей, но это не делало его сильнее. Это лишь подтверждало всю глубину их расчёта и его собственной уязвимости. Сын после той сцены в офисе окончательно ушёл в себя. Он избегал отца ещё тщательнее, а в его взгляде теперь читался упрёк — будто Сергей был виноват в том взрыве материнского гнева. Дом стал ледяным.
Сергей сдержал слово — не стал использовать сына как источник. Но досье пополнялось другими способами. Он аккуратно, с примечаниями, собрал все полученные от детектива сведения: распечатки о долгах Дмитрия, информацию о выселении Кати из Новосибирска. К ним добавились его собственные записи о нарушениях тишины, порче его вещей, игнорировании графика. И — самое главное — подробнейшая, слово в слово, запись угроз Дмитрия о промышленном шпионаже. Это был его главный козырь, опасный и обоюдоострый.
Следуя совету юриста, Марины Львовны, он не стал ждать атаки. Он нанёс упреждающий удар. Вместо того чтобы пассивно ждать иска Кати об определении порядка пользования, он сам подготовил и подал встречное исковое заявление. Оно было длинным, сухим и беспощадным. Он требовал признать Дмитрия и Катерину утратившими право пользования жилым помещением. В основание он положил не только юридические нормы, но и факты, собранные в досье: систематическое нарушение его прав как собственника, создание невыносимых условий для совместного проживания, доказанный факт длительного непроживания Кати по адресу регистрации, угрозы и шантаж со стороны брата.
Подача иска подействовала как разорвавшаяся бомба. В квартире воцарилась натянутая, звенящая тишина. Они поняли, что он не сломлен. Что их планы «цивилизованного давления» провалились. Катя перестала отпускать язвительные комментарии, её взгляд стал колючим и оценивающим. Дмитрий же, напротив, стал показно благодушным, но в его глазах читалась тревога. Они лихорадочно совещались за закрытыми дверями.
Наконец пришла повестка. Предварительное судебное заседание. Сергей надел единственный приличный костюм, который казался ему теперь мешком. Марина Львовна, его адвокат, встретила его у здания суда. Она выглядела спокойной и собранной.
— Помните, сегодня только предварительное, — сказала она. — Судья будет знакомиться со сторонами, уточнять требования, предлагать мировое соглашение. Никаких доказательств сегодня представлять не будем. Это разведка боем. Смотрите на них. Слушайте.
Зал суда был небольшим, пахло пылью, старым деревом и формальностью. Сергей сел за стол со своей адвокатом. Напротив разместились Катя, Дмитрий и их юрист — молодой самоуверенный мужчина в дорогом костюме. Стёпу Катя не привела, сославшись на занятия в школе. Это было к лучшему.
Судья — женщина средних лет с усталым, невыразительным лицом — открыла заседание. Процедура потекла медленно, уныло. Судья зачитывала исковые требования, уточняла адреса, паспортные данные. Потом предоставила слово сторонам.
Юрист Кати и Дмитрия заговорил первым. Его речь была отточена и агрессивна. Он живописал картину «злостного нарушения прав» его клиентов — матери-одиночки и добросовестного пользователя, вынужденных ютиться в невыносимых условиях по вине собственника, который чинит им всяческие препятствия.
— У моего доверителя, Катерины Сергеевны, есть несовершеннолетний сын, — голос его звучал проникновенно. — Ему пятнадцать лет. Возраст сложный, подростковый. А он вынужден спать на раскладном диване в проходной гостиной, без личного пространства, в атмосфере постоянной вражды, которую нагнетает истец. Мой второй доверитель, Дмитрий Петрович, действует на основании законного договора, который истец пытается оспорить, идя против воли своей покойной матери. Мы просим суд в первую очередь определить порядок пользования квартирой, закрепив за каждым из пользователей отдельные, изолированные помещения, чтобы прекратить эту нездоровую обстановку.
Сергей слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается от бессильной ярости. Они перевирали всё. Они представляли себя жертвами.
Слово предоставили Марине Львовне. Она говорила спокойно, без пафоса.
—Уважаемый суд, позиция истица кардинально иная. Мы не просто оспариваем порядок пользования. Мы требуем признать, что ответчики это право утратили. Основания — в материалах дела, которые мы представим в основном заседании. Это не просто бытовые трения. Это систематические, целенаправленные действия по созданию невыносимых условий для жизни собственника с целью принудить его к отказу от жилья. Мы имеем дело не с конфликтом, а с захватом. Исковые требования Катерины Сергеевны — лишь часть этого плана. Мы просим суд назначить полноценное разбирательство, в ходе которого будут исследованы все обстоятельства, включая реальные мотивы внезапного возвращения ответчицы после пятилетнего отсутствия и истинные причины столь «бескорыстной» заинтересованности в этой квартире со стороны Дмитрия Петровича.
Судья, не меняя выражения лица, делала пометки. Потом спросила:
—Стороны не желают заключить мировое соглашение? Не желают найти компромисс?
—Со стороны истица — нет, — твёрдо сказала Марина Львовна.
—Ответчики также настаивают на своих требованиях, — парировал их юрист.
Судья кивнула, уже собираясь объявить о переходе к подготовке. В этот момент дверь в зал суда тихо приоткрылась. В проёме показалась пожилая женщина в скромном пальто и платке. Это была тётя Валя, соседка из квартиры напротив. Она выглядела растерянной и очень серьёзной.
— Простите, — тихо сказала она. — Мне сказали, что тут дело по квартире Сергея Петровича. Я… я могу войти? Я хочу сказать.
Все обернулись. Катя и Дмитрий переглянулись с недоумением и плохо скрываемым раздражением. Кто эта старуха? Сергей замер. Тётя Валя? Что она тут делает?
Судья, слегка нахмурившись, спросила:
—Вы кто? К делу какое имеете отношение?
—Я — соседка, Валентина Семёновна. Живу в доме напротив сорок лет. Сергея Петровича с пелёнок знаю. И маму его покойную, Анну Васильевну, знала. Можно я слово скажу? Очень прошу.
Судья помолчала, затем махнула рукой секретарю.
—Внесите её в протокол как лицо, заявившее ходатайство. Поскольку заседание предварительное, выслушаем. Только по существу, кратко.
Тётя Валя осторожно подошла к центру зала, оперлась на спинку стула. Она не смотрела на Сергея, не смотрела на Катю. Она смотрела прямо на судью, и её голос, сначала тихий, зазвучал удивительно чётко.
—Уважаемый суд. Я не юрист. Я простая старуха. Но я всё видела. И всё слышала. Стены в наших хрущёвках, они тонкие. И душа у меня болит за Серёжу. И за память Анны Васильевны.
Она сделала паузу,собралась с мыслями.
—Эта женщина, — она кивнула в сторону Кати, — уехала давно. Пять лет, наверное. Я её за все эти годы ни разу не видела. Ни разу. А сейчас она вернулась и говорит, что её право тут жить. По закону, может, и право. А по совести? Анна Васильевна, царство ей небесное, последние годы тяжело болела. Сергей за ней ухаживал. Каждый день. С работы — и к ней. А этот, брат его, Дмитрий… — она перевела взгляд на него, и в её глазах вспыхнул огонёк праведного гнева, — он приезжал редко. И не помочь, а… просить. Я случайно слышала, как он маму свою, больную-пребольную, упрекал: «Ты мне обещала помочь, где деньги? Ты что, хочешь, чтобы у меня семью на улицу выгнали?». А она плакала, бедная. И подпись свою на этой их бумаге… на этом договоре… она ставила, потому что боялась его. Своего сына боялась! Я это точно знаю!
В зале повисла гробовая тишина. Дмитрий побледнел. Его юрист быстро что-то зашептал ему на ухо, пытаясь успокоить. Катя смотрела на соседку с ледяным презрением.
—А теперь, — продолжала тётя Валя, и голос её окреп, — теперь они здесь вшестером против одного Сергея устроились. Шумят, скандалят, вещи его портят. Я своими ушами слышала, как они смеялись, как они планировали, как его «выдавить». Я старая, но не глухая. И не слепая. Они думают, что правда за тем, кто громче кричит и кто бумажки имеет. А правда… — она снова посмотрела на судью, и её глаза наполнились мольбой, — правда в том, что человек, который пять лет ухаживал за умирающей матерью, не может быть плохим. А те, кто пришёл делить его дом, когда земля на могиле ещё не осела… они не могут быть хорошими. Вот и вся моя правда. Я больше ничего не скажу.
Она замолчала, опустила голову. Её речь, простая, безыскусная, без единого юридического термина, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Это был удар ниже пояса, по самому больному — по человеческой, житейской справедливости. Судья перестала писать и смотрела на старушку с неожиданным интересом. Лицо её потеряло казённое безразличие.
Юрист ответчиков вскочил.
—Уважаемый суд! Это что такое? Неуместные сентиментальные воспоминания соседки! Клевета! Мы протестуем…
—Ваш протест занесён в протокол, — сухо остановила его судья. — Гражданка высказалась по собственной инициативе, её показания будут приобщены к материалам дела как свидетельские. Они имеют прямое отношение к установлению атмосферы в квартире и взаимоотношениям сторон.
Она дала знак тёте Вале, что та может идти. Старушка кивнула судье, потом, проходя мимо Сергея, на секунду встретилась с ним взглядом и едва заметно улыбнулась. В её взгляде была решимость и тихая праведность. Затем она вышла из зала так же тихо, как и вошла.
Но баланс сил в зале суда был уже безвозвратно нарушен. Марина Львовна, использовав момент, тут же заявила ходатайство о приобщении к делу дополнительных доказательств — того самого досье Сергея, включая расшифровку угроз Дмитрия и справки от детектива. Судья, уже настроенная иначе, удовлетворила ходатайство без возражений.
Оставшееся время заседания ответчики и их юрист провели в растерянности и злобе. Их уверенность была подорвана. Они готовились к войне бумаг, а их атаковали живой человеческой памятью и простой, неоспоримой правдой.
Когда заседание было объявлено оконченным, Катя, проходя мимо Сергея, остановилась. Она наклонилась к нему так близко, что он почувствовал запах её духов.
—Молодец, — прошипела она. — Старух-свидетельниц нанял. Но это тебе не поможет. Ты всё равно проиграешь. Ты просто затянул агонию.
Дмитрий же вообще не смотрел на него.Он быстро вышел, пряча лицо. Его бравада испарилась.
Сергей вышел из здания суда на холодный осенний воздух. Он не чувствовал победы. Он чувствовал облегчение. Тучи над его головой не рассеялись, но в них появился просвет. Неожиданный, подаренный простой соседкой, которая решила встать на его сторону. Он вспомнил её слова: «Правда в том, что человек, который пять лет ухаживал за умирающей матерью, не может быть плохим».
Впервые за много месяцев он почувствовал, что он не один. Что правда — не всегда в статьях кодекса. Иногда она живёт в сердцах простых людей. И эта правда может быть страшнее любого юридического документа.
Он посмотрел на серое небо. Битва была не окончена. Она только перешла в новую фазу. Но теперь у него появился союзник. Не адвокат, не детектив. А простая человеческая справедливость. И это придавало ему сил идти дальше.
Решение суда было оглашено спустя три недели. Три недели ледяного перемирия в квартире. Катя и Дмитрий почти не разговаривали с Сергеем, общаясь лишь в случае крайней необходимости односложными, техническими фразами. Они затаились, как звери, почуявшие опасность, но не оставившие надежды. Стёпа стал тенью — бледной, бесшумной, растворяющейся в своей комнате-гостиной при любом появлении взрослых. Сергей жил в состоянии странного оцепенения. Даже победа, если она придёт, казалась ему чем-то абстрактным и далёким. Он был слишком измотан, чтобы надеяться.
Когда на телефон позвонила Марина Львовна, он взял трубку с таким чувством, будто ему звонят сообщить о ещё одних похоронах.
—Сергей, здравствуйте. Решение вынесено. Полная победа.
Он молчал,не понимая.
—Суд удовлетворил наши исковые требования, — голос адвоката звучал устало, но с лёгким, сдержанным торжеством. — Дмитрия и Катерину признали утратившими право пользования жилым помещением. Им дано три месяца на добровольное освобождение квартиры. В случае отказа — выселение принудительно, через ФССП. Договор брата признан не подлежащим применению ввиду ничтожности условия о продлении. Претензии Катерины о порядке пользования — оставлены без рассмотрения, так как её право пользования прекращено.
Слова падали, как тяжёлые, чёткие камни, выкладывая мостовую к новой жизни. Он слушал и не чувствовал ничего. Ни радости, ни триумфа. Пустота.
—Это… всё? — глупо спросил он.
—Это всё. Можно получать исполнительный лист. Поздравляю. Вы отстояли свой дом.
Он поблагодарил её,повесил трубку и остался стоять посреди своей комнаты-кабинета. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь грязное окно, пылил в воздухе. Он выиграл. По всем статьям.
Весть разнеслась мгновенно. Дмитрий, видимо, получил звонок от своего юриста. Сергей услышал из-за стены глухой удар, будто кулаком по столу, и сдавленное ругательство. Потом — нарастающие крики Иры, переходящие в истерику: «Как так?! Ты же говорил! Ты обещал! Куда мы теперь? На улицу?!».
Через час Дмитрий, бледный, с трясущимися руками, вошёл к Сергею, не постучав.
—Доволен? — его голос был хриплым, пропитанным желчью. — Разрушил жизнь брату. Выкинул на мороз. Насмотрелся в детстве фильмов про благородных мстителей?
—Я защищал то, что моё, Дима, — тихо сказал Сергей. — Ты хотел меня раздавить. Полностью. Ты мне угрожал тюрьмой.
—Слово против слова! — взорвался Дмитрий. — А теперь у меня ипотека встанет, меня с работы выдавят… И всё из-за каких-то дурацких метров! Ты мог бы решить всё по-хорошему!
—По-хорошему — это отдать тебе всё? — Сергей покачал головой. — Нет. Собирай вещи. У тебя три месяца.
Дмитрий с ненавистью посмотрел на него,развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки слетела старая мамина фарфоровая собачка. Она разбилась вдребезги. Сергей не стал её поднимать.
С Катей было иначе. Она отреагировала с ледяным, вызывающим спокойствием. Вечером она подошла к нему, когда он мыл посуду.
—Значит, так, — сказала она, без предисловий. — Я забираю Стёпу. Мы уезжаем через неделю. Искать съёмную квартиру здесь бессмысленно. Поеду к сестре в Нижний. Собирать вещи будем завтра. Прошу не мешать.
—А Стёпа? — спросил Сергей, вытирая руки. — Он хочет?
—Он мой сын. Он поедет со мной. Ты добился своего, Сергей. Ты доказал, что дом для тебя важнее сына. Надеюсь, ты счастлив в этих стенах.
Этот удар был точен и смертелен.Она уходила, забирая последнее, что могло бы как-то наполнить этот опустевший дом смыслом. Но спорить, удерживать силой — он не мог. Да и Стёпа… Стёпа, наверное, уже ненавидит его за весь этот кошмар.
—Я хочу с ним поговорить, — сказал он.
—Говори, — пожала плечами Катя. — Но я уже всё ему объяснила. Кто его отец и на что он способен.
Разговор со Стёпой состоялся вечером, в зале. Мальчик сидел на своём диване, который уже не был постелью, а просто мебелью.
—Степан… — начал Сергей. — Ты… ты знаешь…
—Знаю, — перебил его сын. Голос был ровным, безэмоциональным. — Мы уезжаем. В Нижний. К тёте Оле.
—Я… я не хотел, чтобы так вышло. Я не против тебя. Я против…
—Я знаю, против кого, — Стёпа посмотрел на него, и в его глазах была не детская усталость. — Вы все тут друг против друга. И мне всё равно надоело. Может, в Нижнем… спокойнее будет.
Сергей почувствовал,как у него перехватывает горло.
—Ты всегда можешь… приехать. Погостить. Или… если что…
—Увидим, — мальчик опустил глаза, давая понять, что разговор окончен. Мост между ними, едва наметившийся, рухнул под обломками войны, которую вели взрослые.
Отъезд Кати и Стёпы прошёл тихо и буднично. Они упаковали два больших чемодана. Катя, прощаясь, даже кивнула ему с холодной формальностью: «Всего хорошего». Стёпа, проходя мимо, пробормотал: «Пока, па…». И не обернулся. Сергей стоял в дверях квартиры и смотрел, как лифт увозит их вниз. В груди была пустота, холодная и беззвучная.
Дмитрий с Ирой продержались почти все три месяца. Они вымещали злобу как могли: включали на полную громкость музыку глухой ночью, мусорили на кухне, портили мебель. Сергей терпел. Он знал — это их последние конвульсии. В последний день, когда приехали грузчики за их вещами, Дмитрий подошёл к нему в последний раз. Он был пьян.
—Живи тут один, — прошипел он, и от него пахло перегаром и злобой. — Живи со своими победами. Посмотрим, как ты будешь стареть в этой конуре в полном одиночестве. Я хоть с людьми. А ты… ты теперь навсегда один.
Они ушли,хлопнув дверью. И, как выяснилось позже, не просто так. Пока Сергей был на работе, Дмитрий вернулся. Дверь теперь была с новым замком, но ключ от старого, который он, видимо, не отдал, всё ещё подходил. Он вломился внутрь.
Вернувшись вечером, Сергей открыл дверь и замер на пороге. Квартира была уничтожена. Не ограблена — уничтожена. Стены в гостиной и в его бывшей комнате были исписаны чудовищными, нецензурными ругательствами и угрозами. «ВОР». «». «». Люстры были разбиты, осколки стекла хрустели под ногами. В ванной разломана раковина, из-под неё текла вода. На полу в зале валялась расколотая надвое старая семейная фотография — та самая, где они с Дмитрием ещё мальчишками, а мама молодая и улыбающаяся. По её лицу кто-то проехался грязным ботинком.
Он не плакал. Он обошёл все комнаты, шагая по осколкам, и смотрел на это побоище. Это был не дом. Это было поле боя после того, как враг, отступая, отравил колодцы и спалил посевы. Победа? Да. Но что он выиграл? Руины. Холодные, безмолвные руины, в которых гулял ветер из разбитого окна на балконе.
Он сел на пол посреди гостиной, на том самом месте, где стоял диван Стёпы, и закрыл лицо руками. Одиночество, о котором говорил Дмитрий, накатило на него тяжёлой, солёной волной. Он выгнал их всех. И остался один. С разбитой памятью, с испоганенными стенами, с тишиной, которая теперь была не благом, а приговором.
Просидел он так, может, час, может, два. Пока в тишине не раздался тихий, но отчётливый звук — бульканье воды из разломанной трубы в ванной. Практический инстинкт, инстинкт человека, который всегда что-то чинил, строил, приводил в порядок, заставил его подняться. Он пошёл в ванную, нашёл в кладовке ключ и перекрыл воду на стояке. Бульканье прекратилось. Воцарилась ещё более глубокая тишина.
Он вернулся в гостиную, взял в руки сломанную фотографию. Стерёл грязь с маминого лица большим пальцем. Потом медленно, очень медленно, пошёл на кухню. Нашёл под раковиной мусорный пакет, совок и веник. Он начал с кухни. Подмел осколки разбитых тарелок, которые они, уходя, стащили со стола. Выбросил в пакет. Потом — осколки стекла от люстры в зале. Каждый звонкий удар осколка о дно пластикового ведра отдавался в тишине.
Он работал механически, без мыслей. Подметал, собирал, выносил. Стены с надписями он мыть не стал. Не сейчас. Это было слишком. Он просто убрал физический хлам. Убрал следы их присутствия. И с каждым выброшенным осколком, с каждым унесённым в мусоропровод пакетом, внутри него что-то утихало. Не боль, не тоска. А паника. Паника перед лицом полного крушения.
Когда основной мусор был убран и в квартире осталась лишь голая, израненная пустота, он сел на чистый, но холодный пол в прихожей. В голове не было планов. Не было чувств. Был только шум в ушах от усталости.
И тут в кармане его куртки, висевшей на вешалке, зазвонил телефон. Звонок был упорным. Он дополз до куртки, достал телефон. Незнакомый номер. Городской, московский.
Он нажал ответить.
—Алло?
В трубке несколько секунд слышалось лишь прерывистое дыхание.Потом тихий, срывающийся голос, который он узнал бы из тысячи:
—Пап?
Это был Стёпа.
—Степан? Сын? Ты где? Что случилось?
—Я… я на вокзале. Казанский. Мама… мы поссорились. Она… она хочет ехать не к тёте, а к какому-то своему… знакомому. Я не хочу. Я сбежал. У меня только рюкзак…
Голос его дрожал.На заднем плане слышались гул вокзала и объявления.
—Сиди там, где есть свет, где люди, — немедленно, чётко сказал Сергей, вскакивая на ноги. Внутри всё вдруг сжалось в тугой, собранный комок. — Никуда не уходи. Скажи, где точно.
—У… у справочного бюро. У большого табло.
—Жди меня. Я еду. Сиди и жди. Понял?
—Понял… — в голосе сына послышались слёзы. — Пап, извини…
—Ничего. Всё будет. Я уже еду.
Он бросил телефон,схватил куртку. Его руки тряслись, но теперь это была не слабость, а концентрация адреналина. Он на ходу натягивал куртку, выбегал из квартиры. Его дом лежал в руинах. Его мир был разбит. Но там, на вокзале, в страхе и одиночестве, был его сын. Который звал его. Который сказал «пап».
Он захлопнул дверь, не глядя на исписанные стены, и побежал вниз по лестнице. Лифт показался ему слишком медленным. На улице он поймал первую же машину.
—Казанский вокзал. Быстро, пожалуйста.
Машина рванула с места. Сергей смотрел в окно на мелькающие огни вечерней Москвы. В его груди, среди развалин, снова что-то шевельнулось. Не радость. Не надежда даже. Что-то более древнее и простое. Ответственность. Долг. И та самая связь, которую не смогли до конца разорвать ни расстояние, ни время, ни грязная война за метры. Сын звал. Отец ехал. Всё остальное можно было разбирать завтра. Стена за стеной. Камень за камнем. Начиная с самого главного, самого хрупкого — с доверия в глазах испуганного подростка на вокзале.
Он ехал домой. К сыну. А руины… руины можно отстроить заново.