Часть 1. Казнь
В тот вечер вино в бокалах казалось кровью, а смех друзей — звоном битого стекла. Они сидели на кухне. Обычная пятница. Обычная компания. И эта проклятая, дьявольская игра в «Правду». Кто придумал, что знать правду — это благо? Истина иногда не освобождает. Истина иногда стреляет в упор.
Она сидела напротив него. Любящая. Теплая. Наивная, как ребенок, который протягивает ладошку к огню. Задание было простым: оценить партнера. Она взяла листок и, не задумываясь, вывела: 10/10. Для неё он был богом. Аполлоном в домашней футболке. Она любила каждую его морщинку, каждый шрам. У любви нет диоптрий, она слепа и прекрасна в своей слепоте.
А потом очередь дошла до него. Он взял ручку. Он не колебался. Он был Адептом Честности. Рыцарем без страха и упрека, но и без сердца.
— Внешность... — протянул он, глядя сквозь жену, как сквозь грязное окно. — Четыре. Тишина в комнате стала густой, как мазут. — Четыре из десяти, — повторил он буднично. — Ну, давай честно. Ты полновата. У тебя проблемы с кожей. И запах... когда ты потеешь, это неприятно. А прическа тебе эта совсем не идет.
Он говорил спокойно. Он разделывал её, как мясник разделывает тушу на рынке. Хладнокровно. Методично. При свидетелях. — Секс... Ну, пусть будет Шесть. Твой вес мешает. Ты неповоротливая.
Я смотрел на неё. Я видел, как с каждым его словом с неё слезает кожа. Как она уменьшается, сжимается в комок, превращается в ничто. Она заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут сломанные куклы.
А он? Он удивился. — Зай, ну ты чего? — в его голосе было искреннее недоумение. — Это же игра. Я просто честен. Я уважаю тебя, поэтому говорю правду. Но я люблю тебя! Я влюблен в твою Личность!
Господи, какая же это ложь. Как можно любить душу, если тебе противен храм, в котором она живет? Как можно касаться женщины, которую ты оценил на «четверку», и не чувствовать брезгливости? Есенин бы сказал: «Не броди, не мни в кустах багрянец». Если не любишь — уйди. Не мучай. Не пей кровь по капле. Честность без любви — это садизм. Ты ставишь ей «4», чтобы на её фоне самому казаться на «10».
Часть 2. Сталь
Утро пришло не с солнцем, а с цветом грязного асфальта. Она открыла глаза. Голова гудела от вчерашнего вина и выплаканных слез. Рядом сопел он — её Критик, её Судья. Она посмотрела на его спину. И вдруг поняла: боли больше нет. Там, где вчера была открытая рана, за ночь образовалась корка. Жесткая, как танковая броня.
Она встала. Подошла к зеркалу. Из стекла на неё смотрела рыхлая тетка на «четверку». — Ну привет, — сказала она ей одними губами. — Прощай. В это утро та, кого он унизил, умерла.
Следующие полгода превратились в марафон мести. Она не худела для него. Она выковывала себя заново. Спортзал стал её кузницей. Там, под лязг железа, она выбивала из себя покорность. Диета была не голодовкой, а постом перед битвой. Косметологи сдирали с неё старую кожу пилингами, словно змеиную шкуру. Стилист отрезал нелепые локоны, открывая хищную шею.
Муж наблюдал. Сначала снисходительно, потом — с гордостью собственника. — Видишь, детка? — говорил он, шлепая её по упругому бедру. — Моя правда пошла тебе на пользу. Это я тебя создал. Я тебя мотивировал. Я — твой Пигмалион. Она молчала. Она училась улыбаться улыбкой Джоконды — той, которая знает, где спрятан яд.
Часть 3. Ноль
Полгода спустя. Снова пятница. Снова друзья. Те же самые, что были свидетелями её позора. Она сама предложила собрать всех. Она надела платье цвета свернувшейся крови. Шелк струился по телу, которое теперь было оружием массового поражения. Она сияла. Дорогой, холодной, недоступной красотой.
— Давайте сыграем? — предложила она, разливая вино. — Вспомним старое. Муж расплылся в улыбке. Он смотрел на неё и видел свой трофей.
Очередь дошла до него. Он окинул её взглядом хозяина. — Внешность... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Десять. Безупречно. Ты превзошла себя. Друзья выдохнули. — Секс... — он подмигнул парням. — Десять. Ты стала огнем. Он откинулся на спинку стула, сияя, как начищенный пятак. Он ждал ответных дифирамбов. Ждал триумфа.
— Твоя очередь, — тихо сказала она.
Она взяла бокал. Посмотрела на вино на свет. Потом перевела взгляд на мужа. В её глазах была Арктика. — Внешность, — её голос был спокойным, как линия пульса у покойника. — Ты стареешь, милый. Живот появился. Но ты следишь за собой. Пусть будет Восемь. Улыбка на его лице дрогнула. — Секс... — она деликатно зевнула. — Технично. Но предсказуемо. Скучно. Шесть. В комнате повисла тишина. Та самая, звенящая, предгрозовая. Муж начал краснеть пятнами.
— А теперь, — она поставила бокал на стол, — третий пункт. Тот, которым ты так гордился. Тот, за который ты якобы любил меня, когда унижал. Личность. Твоя душа. Она посмотрела ему прямо в зрачки. — Ноль.
— Что? — хрипло выдавил он. — Ты шутишь? Я же люблю тебя! Я был честным! — Именно, — кивнула она. — И я буду честной. Она встала. Возвышаясь над ним, как приговор.
— Мужчина, который самоутверждается, унижая жену перед друзьями — это Пустота. Мужчина, который считает жестокость «помощью» — это Пустота. Ты думаешь, ты — Десятка? Нет, милый. В школе нас учили простой математике. Вспомни. Неважно, какие у тебя цифры во внешности. Неважно, сколько у тебя денег. Если твою Личность — твой Ноль — умножить на всё остальное... В итоге всё равно получится Ноль.
— Ты — Ноль, — сказала она, беря сумочку. — А на ноль, как известно, делить нельзя. С нулем нельзя строить будущее. — Ты куда? — он вскочил, жалкий, растерянный, уничтоженный. — Я ухожу. Я слишком дорого стою, чтобы быть рядом с пустым местом.
Она вышла, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с сухим, коротким звуком. Как будто кто-то поставил жирную точку в конце уравнения. В квартире остались ошарашенные друзья и он — человек, которого только что помножили на ноль.